Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 33

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32

 

34

Вскоре настал тот день, когда мне следовало выйти на свидетельскую трибуну и рассказать всю «правду» о кончине Эдгара По. Предоставить убедительные свидетельства, что действия мои, определенные как маниакальные и фантастические, в действительности были плодотворны, рациональны и отчетливым образом нормальны с моей стороны. Питер прилежно мне содействовал в протяженьи всего процесса, а особенно — в том, что касалось сего аспекта разбирательств, — и в господствующем общественном мненьи мы по меньшей мере сравнялись с нашими юридическими противниками. Противостоявший нам поверенный гласом обладал просто львиным, поэтому на присяжных он рычал, и те робели. Питер сказал, что для обеспеченья нашей победы теперь потребуется мое изложенье кончины По.

Хэтти, ее тетка и разнообразные члены семейства Блюмов являлись в суд каждый день. Настойчивость Питера в разработке моей защиты ставила их в тупик («и это после всего поведенья юного Кларка!»), но они исправно приходили поддержать человека, кой должен был жениться на их Хэтти. Полагаю, также им хотелось засвидетельствовать мой позор и разоренье. Нам с Хэтти удавалось в перерывах перемолвиться словечком, но ни разу не получалось поговорить долго. Всякий раз нас отыскивал бдительный взор ее тетки, и всякий раз та изобретала новые предлоги, дабы предотвратить наше дальнейшее общенье.

Все наше общество предвкушало мои показания в то утро. Публики в залу суда набилось противу обычного больше. В частности, я должен был доказать, что все случившееся и впрямь было попыткою отыскать ответы на тайну кончины По, предъявив реальность моих притязаний — разрешив саму сию тайну. Иными ночами мне снились об этом сны. В них я видел литературного персонажа Ш. Огюста Дюпена — он довольно точно, однако не всем, напоминал Огюста Дюпона, — кой слышимо диктовал мне все подробности. Однако стоило мне очнуться, и я не мог описать ни единого его вывода, не мог воссоздать ни единого умозаключенья, а находил в памяти своей лишь противоречивые обломки идей и фраз и оттого впадал в беспомощность и раздраженье. Тогда мысленному взору моему вновь являлся барон, и я был ему благодарен за то, что он даровал мне крепкие ответы, надежные и драматичные — ответы, могущие удовлетворить любым требованьям публики.

Просто слова, кои спасут все, чем я обладал.

Зеваки глазели на меня: взгляды их относились к той же разновидности, что встречала барона на сцене лекционной залы. Взоры алчности, знаки сделки меж оратором и слушателями, их уговора снизойти в глубочайшие пропасти душ — как его, так и их. Здесь были многие зрители и поклонники По, некогда жаждавшие послушать барона. Я открою им, как умер поэт, говорилось по всему городу. Я видел, как в залу входили Нильсон По и Джон Бенсон — люди, коим, хоть и по-разному, но насущно требовались те ответы. Любые ответы. Я видел Хэтти — для коей я буду спасать жизнь, что может у нас с нею состояться, для коей сохраню я наш дом в «Глене Элизы», лишь облизнув с уст мед баронова убежденья. Лишь рассказав историю.

Судья выкликнул мое имя, и я перевел взгляд на строки, кои написал. Набрал в грудь воздуху.

— Я вам представляю, ваша честь и господа присяжные, истину о смерти этого человека и о моей жизни. Повесть сия прежде не рассказывалась. Что бы ни отняли у меня, навсегда в моем владении останется одно — сия история.

Мог ли я настаивать, как сие делал барон, будто то, что кажется истиной, должно быть истинно? Да, да, отчего же нет? Не юрист ли я? Не такова ли моя роль, моя работа?

— В городе нашем есть те, кто пытался остановить ее ход. Среди вас сидят такие, кто, как и прежде, полагает меня преступником, лжецом, изгоем, умным и подлым убийцей. Меня, ваша честь, — Квентина Хобсона Кларка, гражданина Балтимора, члена адвокатской коллегии, ревностного читателя… Но история — не обо мне. — Здесь я снова глянул на свои заметки и перескочил вперед, читая едва ли не про себя: —История повествует о чем-то большем, нежели я сам, о том, что превышает все произошедшее, о человеке, по коему нас запомнит время, хотя вы забудете его, не успеет осесть земля на его могиле. Кто-то вынужден был это сделать. Мы не могли бездействовать. Я не мог…

Я открыл рот, чтобы добавить что-то еще, но не сумел. Мне здесь представлен еще один выбор, понял я. Я мог бы рассказать историю о том, что сделать не удалось. О том, как я нашел Дюпона, привез его сюда, о людях Бонапарта, что охотились за ним, а по ошибке убили барона. Слова мои обо всем этом достигнут прессы, Бонапартов постигнет скандал, Дюпона вновь начнут преследовать, куда бы ни сокрылся он на сем свете, а то и взаправду с ним на сей раз покончат навсегда. Я мог совершенно завершить то, что начал, и предать все это истории.

Я схватился за оба конца моей малаккской трости, в хватке моей она едва не разъединилась снова. И тут прогремел выстрел.

Казалось, выстрелили достаточно близко, быть может, и в самой зале, посему сразу же поднялась невообразимая суматоха. Немедля вообразили и предположили, что зданье суда осаждено каким-то безумцем. Судья направил своего служителя выяснить, в чем дело, затем приказал всем присутствующим очистить помещенье, пока не восстановится спокойствие. Всем нам надлежало вернуться через сорок минут. Толпа, наконец, залопотала уже спокойнее, и пара приставов принялась выводить всех из залы.

Через несколько мгновений в суде остался я один — либо мне так показалось. Затем я приметил свою двоюродную бабушку. На седины свои она натянула темную шляпку и расправила верх. Впервые с начала процесса мы с бабушкой оказались наедине.

— Бабушка, — взмолился я. — Быть может, вы меня и любите до сих пор, ибо знаете, что я — дитя своего отца. Прошу вас, передумайте. Не оспаривайте ни завещанья, ни моих способностей.

Лицо ее сморщилось, увяло в отвращеньи.

— Ты потерял свою Хэтти Блюм — потерял «Глен Элизы» — потерял все, Квентин, из-за ложного представленья о том, что ты — некий поэтишка, а не поверенный. В сей истории нет ничего нового, ты сам сие знаешь. Ты станешь думать, будто совершил какое-то геройство, ибо оно было глупостью. Бедный Квентин. Свои жалобы ты сможешь после всего этого каждодневно возносить «Сестрам милосердия» у них в приюте и уже не сумеешь воздействовать ни на кого больше своею возбужденностью и тревогой. — Я не ответил, посему она продолжала: — Ты можешь считать, будто я действую из зла, но могу тебе сказать, что сие не так. Я действую из сожаленья к тебе и ради памяти о твоих родителях. Весь Балтимор увидит, что в моем преклонном возрасте сие станет моим последним актом состраданья: сделать так, что ты перестанешь быть самым опасным из чудовищ — деятельным бездельником. Пусть же пороки прошлого вынудят тебя покаяться пред будущим.

Я остался на свидетельской трибуне; меня несколько приободрило и опечалило, когда в зале суда настала мертвая тишь. Вместе с тем, меня не оставляло чудное ощущенье, что зала сия — одно из тех мест, вроде залы банкетной, где никогда не чувствуется пустоты, даже если она пуста. Я обмяк на стуле.

И даже когда я услышал скрип открывшейся двери и услышал, как двоюродная бабушка моя пробормотала оскорбленно: «Пардон», выходя и минуя кого-то в дверях, я слишком погрузился в свой созерцательный транс, дабы отвлечься и обернуться. Если бы безумец, выстреливший у зданья суда, вошел сейчас, полагаю, он мог бы меня прикончить. И лишь когда я услыхал, что дверь закрылась изнутри, я вздрогнул.

Ко мне сделал несколько шагов Огюст Дюпон, облаченный в одну из самых элегантных своих накидок.

— Мсье Дюпон! — вскричал я. — Но разве вы не слыхали, что в суд проник какой-то безумец?

— Как? Это был я, мсье, — ответил он и показал рукою наружу. — Я бы предпочел избавиться от толпы во всяком случае. Я уплатил бродяге за то, чтобы он произвел несколько безобидных выстрелов в воздух из пистолета, принесенного мне вами, дабы публике было на что посмотреть.

— Правда? Вы использовали сообщника, помощника? — изумился я.

— Да.

— Но почему же вы не покинули Балтимор в тот день, как и собирались? Вы не можете оставаться здесь, раз они, быть может, ищут вас по сию пору. Они могут причинить вам вред.

— Вы были правы, мсье Кларк. По поводу того, что сказали у меня в отеле. Я отправился в Америку, ни единый миг не собираясь разрешать вашу тайну, коя в действительности могла и не иметь вовсе никакого разрешенья. Фактически, я приехал сюда, дабы покончить с убежденностью, будто я способен на подобные вещи; с убежденностью, коя столь давно не позволяла мне жить обычною жизнью. Убежденностью, пугавшей людей — даже самого президента республики — тем, что́ мне может быть известно из того, что им хотелось держать в секрете. Однако люди верили во все это, хотели и боялись его, даже если я уже более не покидал своих покоев. Наверное, я уже и не помню, поверил в сие я сам прежде них, или же кто-то сделал это до меня.

— Вы стремились отвлечь меня, а сами тем временем планировали побег от своих преследователей и задумывали целую череду событий, что позволила бы вам оставить позади свою личность подлинного Дюпена. Такова была природа нашего следствия для вас — отвлеченье.

— Да, — прямо ответил он. — Полагаю, что в самом начале — да. Наверное, я устал — устал не жить, а прожить. Вы, однако, упорствовали. Вы были уверены, что нам здесь до́лжно раскрыть нечто — не одно то, что мы способны раскрыть, но то, что нам предназначено раскрыть. Вы рассказали им о версии барона? Той толпе, что собралась подле суда, я имею в виду?

— Я собираюсь им ее изложить, — ответил я с сухим смешком, опустив глаза к своей памяткой книжке, где записал всю баронову лекцию, как я ее помнил. Дюпон попросил взглянуть на мои заметки. Я смотрел, как он медленно перелистывает страницы.

— Я уничтожу это, — сказал я, когда он положил книжку на стол. — Я так решил. Я не стану лгать о смерти человека, стремившегося к истине. Повторено сие не будет никогда.

— Однако оно будет повторено, мсье Кларк, — мрачно парировал Дюпон. — И, вероятно, не раз.

— Но я никому не пересказывал версии барона! — стоял на своем я. — Не думаю, что он успел до своей смерти рассказать Бонжур либо кому-то еще. Ему хотелось славы, что осияла бы его при выступленьи пред толпою. А первоначальный документ, мсье, уничтожен; заверяю вас, сие — единственная его запись.

— Дело не в том, успел ли он поделиться своими заключеньями с кем-либо из сообщников. Видите ли, барон отличается от большинства лишь своими свойствами прилежанья и неразборчивости в средствах, а также, если угодно, некоей бульдожьей хваткою, отчасти напоминающей вашу. Идеи его, вместе с тем, совершенно неоригинальны. Тем самым мы вскрываем вашу ошибку. Сгори его речь в тюремной печи или при Великом пожаре Рима, идеи, содержащиеся в ней, неизбежно возвратятся в обыденное сознанье всех прочих, кто займется изысканьями о смерти По.

— Но нет никого…

— Будут. Разумеется, будут. Другие расследователи — десятки, сотни их. Быть может, минует не один десяток лет, но выводы барона — причем, те, что равно отвратительны своим неверным восприятием, и равно привлекательны своею человечностью, — воспрянут вновь. И прекратить их будет невозможно столько, сколько По будут помнить.

— Ну что ж, тогда я начну с уничтоженья сей записи, — сказал я и вырвал первую страницу, на коей записал слова барона.

— Постойте. — Дюпон вытянул ко мне руку.

— Мсье?

— Их не следует останавливать. Помните, что я говорил о бароне?

— Мы должны увидеть его ошибки, — ответил я, и огромная, нежданная надежда вновь всколыхнулась у меня в груди, — дабы познать истину.

— Да. Вот вам пример: из вашей памятной книжки я вижу, что барон ошибочно полагал, будто По прибыл в Балтимору после того, как на пути в Нью-Йорк его ограбили. Заключает он сие попросту из того, что в газетах сообщалось: По ехал в Нью-Йорк распорядиться насчет Матушки, матери своей покойной жены, коя должна была переехать на жительство в Виргинию к По и его новой суженой Эльмире Шелтон из Ричмонда. Барон в сие верит, поскольку По не сел в поезд до Нью-Йорка незамедлительно; возникла загвоздка. Барон являет нам общераспространенное смешенье неудавшегося плана и плана переосмысленного. Продолжим.

— Продолжим? — Сердце мое билось быстрее, чем Дюпон сыпал словами. Аналитик посуровел:

— Потому что вы нашли меня, мсье Кларк.

— Что?

— Вы интересуетесь, почему я сегодня рискнул и явился сюда вместо того, чтобы спокойно спасаться бегством. Потому, что вы меня нашли. Искали меня они, а нашли вы. Любезный, будьте добры!

По сему сигналу в залу суда ввалился носильщик в мундире гостиницы Барнума, таща за собою один из кофров Дюпона с такою натугою, что внутри запросто могло оказаться человеческое тело. Тот же самый, из коего некогда я, к своему величайшему изумленью, извлек малаккскую трость. Дюпон сунул носильщику в лапу несколько монет за труды и отпустил его, заперев за ним двери изнутри на задвижку.

— Итак, что касается барона… продолжим?

— Мсье Дюпон, уж не хотите ль вы сказать… Мгновенье назад вы признались, что в действительности ехали сюда, не имея своим намереньем разрешать подробности кончины По!

— Остолоп! Намеренья безотносительны к результатам. Я никогда не утверждал, что мы сию загадку не разрешили, мсье Кларк, не так ли? Готовы?

— Готов.

— Барон воображает, будто негодяи в гавани преследовали По до тех пор, пока поэт не скрылся в доме доктора Н.Ч. Брукса, где помянутые мерзавцы устроили пожар, кой едва не уничтожил сам дом. Баронова цепь естественных ошибок начинается с допущенья, что остановка По в Балтиморе была непреднамеренной, поскольку не планировалась с самого начала, то есть произошла без заранее намеченной цели, — и, следовательно, что объяснить продление сей остановки могут лишь насильственные действия. В действительности же, самим свидетельством первого пункта назначенья По — домом Брукса — нам позволено вывести совершенно иное заключенье.

Дюпон сие уже со мною обсуждал.

— Брукс — известный редактор и издатель, — подхватил я. — По искал поддержки своему журналу «Стило», кой должен был поднять планку для всех последующих периодических публикаций.

— Вы правы — и довольно непрактичны касаемо возможного значенья сего. Во всяком случае, По в тот миг был поистине в опасности и понимал сие достаточно для того, чтобы пуститься в бегство, как убеждал нас в том барон; он мог бы даже сообщить о сем какому-либо члену своей семьи, как ни противен бы тот ему был, — либо и самой полиции. А вместо этого По отправляется искать журнального редактора! Ныне мы можем стереть с нашей картины воображаемых негодяев и сопроводить По, отправившегося к дому доктора Брукса по его собственной воле. Пойдемте.

И я снова устроился за свидетельской трибуной.

* * *

Advertisements

13 Comments

Filed under men@work

13 responses to “Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 33

  1. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 34 | spintongues

  2. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 35 | spintongues

  3. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 36 | spintongues

  4. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 37 | spintongues

  5. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 38 | spintongues

  6. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 39 | spintongues

  7. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 40 | spintongues

  8. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 41 | spintongues

  9. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 42 | spintongues

  10. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 43 | spintongues

  11. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 44 | spintongues

  12. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 45 | spintongues

  13. Pingback: to be cont’d | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s