Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 34

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33

 

35

— Вы наверняка заметили, что барон был полон решимости осмыслить последние дни Эдгара По как исход череды все более насильственных событий. В сем барон смотрелся в зеркало. Именно так, по его умыслу, должны были рассматривать его собственные перипетии. Он желал избавить По от какой бы то ни было возможности обвинений посредством возложенья вины за все его несчастия на совершенно посторонних лиц.

— Стало быть, утверждаете вы, пожар в доме Брукса не имел никакого отношенья к поискам поэтом убежища? Совпаденье?

— Нет, хотя логическую связь в вашем утвержденьи нам следует переменить на обратную. Неудавшийся его поиск убежища имел самое прямое отношенье к сгоревшему дому Брукса. Поскольку мы подозреваем, что По отправился к Бруксу непосредственно из гавани вместе с багажом, можно вполне уверовать, что рассчитывал он не только на литературное пособничество, но и на кров.

— А вместо него обнаружил, что дом сгорел или же еще горит — в зависимости от точного дня и часа прибытия на место, коих мы не знаем.

— Да — и как бы ни обстояло дело, случился ли пожар в ту минуту, когда он подошел к дому, или двумя днями ранее, — По остался на улице. В чем и трудность. Лекарь — доктор Джон Дж. Моран, — пользовавший его в больнице несколько дней спустя, припоминает, что По не знал, ни что он делает в Балтиморе, ни как он сюда попал. Изданья ревнителей умеренности в поисках своих убедительного предметного урока заключенье сие применяют к предположенью, будто По начал пить, совершенно погрузился в запой либо же загул, и сие, по ходу их логики, объясняет, отчего он утратил счет дням.

— Вы же в сие не верите? — осведомился я.

— Сие — слабейший довод: не просто порочный, но порочный до тучности. Сие сродни тому, что однажды вы увидите меня на улице, затем увидите меня на улице неделю спустя, и на сей раз я обращусь к вам с вопросом, как куда-либо пройти, а вы из сего сделаете заключенье, будто я блуждал в неведеньи целую неделю. Как вы припомните, мы уже обсуждали с вами то приглашенье в Филадельфию, кое было сделано Эдгару По, дабы он отредактировал сборник стихотворений госпожи Сент-Леон Лауд за гонорар в размере ста долларов. Приглашенье, как нам известно, он принял. Матушке По написал: «Ко мне на днях зашел г-н Лауд, супруг г-жи Сент-Леон Лауд, поэтессы из Филадельфии, и предложил мне сотню долларов за редакцию стихов своей жены. Разумеется, предложенье я принял. Все труды отнимут у меня три дня». Таковы слова По, написанные им в начале того лета, как мы узнаем из писем, с той поры опубликованных… Если, как мы уже определили со всею определенностию, По уже начал процедуру сбора больших средств для своего журнала; и если, согласно высказанной нами дополнительной догадке, По в последний миг прибавил к своему первоначальному маршруту остановку в Балтиморе, стремясь сей капитал свой увеличить; и если все средства, кои он сумел раздобыть, сократились, но не через посредство кражи, а необходимостью снимать в гостинице нумер, — тогда вполне вероятно, что, с предложеньем о редакции из близлежащей Филадельфии, оставшемся в силе, а также при том, что встреча с доктором Бруксом, на кою он надеялся, сорвана вспыхнувшим несвоевременно пожаром, По вскорости бы отправился в Филадельфию выполнять легкую работу на благо жаждущей ее зажиточной поэтессе. Отнюдь не несколько «потерянных» дней, как сего хотелось бы умеренным редакторам, но, вне всяких сомнений, по крайней мере одну ночь, а то и несколько, По провел в здешней балтиморской гостинице, дожидаясь возможности сесть на подходящий филадельфийский поезд. Таким образом, когда По на смертном одре говорит больничному лекарю, что он не знает, как очутился в Балтиморе и зачем он здесь, имеет в виду он не свое прибытье из Ричмонда, цель коего ему наверняка прекрасно известна, но свое второе прибытье в Балтимору. Обратное путешествие, предпринятое в неопределенное время, но не ранее ночи, предшествовавшей срыву По в гостинице Райана, либо не позднее нескольких часов до сего срыва, в некоем забытьи, последовавшем ввиду его поездки в Филадельфию.

— Но вы явили, мсье, — напомнил ему я, — обследовав книжку ее стихов, равно как и произведенье о его кончине, что По не редактировал творений госпожи Лауд; к тому же, зовя его «незнакомцем», она сама показывает, что не встречалась с ним в Филадельфии ни в какое время пред его кончиною. Вы заметили мне, что сие — лишь первый документ из двух, доказывающих сей факт. Нынче же вы говорите о поездке По в Филадельфию. Вы переменили свое мненье?

Дюпон воздел палец:

— Осторожней. Я не сказал, что По прибыл в Филадельфию.

* * *

— Вы правы, в прошлом я и впрямь намекал на некое второе доказательство того, что до Филадельфии По так и не доехал, если нам потребна какая-то иная улика, помимо того, что можно вывести из лирических сочинений мадам Сент-Леон Лауд. Ныне я призываю вас вспомнить, что По наставлял Матушку писать ему в Филадельфию как «Э.С.Т. Грею, эсквайру». Не могли бы вы снова извлечь из вашего портфеля и прочесть мне те очевидно невнятные инструкции мсье По?

Я повиновался:

— «Отвечайте незамедлительно и прямо в Филадельфию. Дабы избежать опасений, что я могу письмо Ваше не получить, именем своим его не подписывайте и адресуйте его Э.С.Т. Грею, эсквр.». — Я умолк и отложил выписку. — Мсье, умоляю — скажите мне, что у вас имеется ответ на сей странный и непостижимый код!

— Код! Странный! Единственный шифр здесь — в глазу того, кто смотрит и не постигает, а посему решает, будто пред ними, должно быть, — некая головоломка.

Дюпон откинул крышку кофра, внесенного носильщиком. До самого верху он был набит газетами.

— Прежде чем отправиться сюда за вами, я остановился в «Глене Элизы». Ваша девушка, Дафна, прислуга отличного нрава и ядовитого остроумья, крайне любезно дозволила мне изъять значительную часть нашей коллекции газет, располагавшейся нетронутою у вас в библиотеке все эти месяцы. Прямо скажем, она дала мне понять, что я должен посоветовать вам и вовсе избавиться от сих бумаг, ибо веденье хозяйства в тех покоях из-за них решительно невозможно. Итак, — произнес он, поворотившись ко мне, — будьте настолько добры, опишите мне, в чем именно пребывает загадочность инструкций По его дражайшей Матушке?

Я перечел про себя: «Дабы избежать опасений, что я могу письмо Ваше не получить…»

— Во-первых, судя по всему, его не оставляет поразительный и необычайный страх, что письмо ему не дойдет.

— Верно.

— А помимо сего, он изобретает довольно причудливую методу, следуя коей, как мнится ему, он сие будет способен предотвратить. Прибегает, право слово, даже к подложному имени — Э.С.Т. Грей!

— Кое-кто сказал бы, что сие — наш решающий по сию пору ключ, подтверждающий, будто под конец дней своих По был безумен — он бредил.

— Но вы с сим не согласны?

— Я бы утверждал, что все здесь ровно наоборот. Возможности здесь, добрый мой мсье Кларк, одновременно и менее рассудочны, и гораздо менее предсказуемы, нежели кажутся на взгляд, а оттого они и столь предсказуемы для человека мыслящего. Мсье По, как нам не следует забывать, отнюдь не заурядный образчик: решенья его, что представляются столь неразумными, таковыми выглядят именно потому, что они, в действительности, крайне рациональны. Может оказаться полезным, если мы припомним, куда По едет осенью 1849 года, когда пишет сии слова, и где его теща эти письма получает.

— Это несложно. Сочиняя сие письмо, По рассуждал отправиться в Филадельфию, а после — продолжить путь домой, в Фордэм, Нью-Йорк, дабы забрать с собою Матушку в Ричмонд, где он намеревался жениться на Эльмире Шелтон. Матушка получает письмо в их крохотном сельском домишке в Нью-Йорке. Я же говорю — сие выглядит довольно несложным.

— Тогда таковым будет и ваш ответ на его необычайные инструкции. Ранее вы упоминали о множестве городов, в коих По проживал, уже будучи взрослым.

— После Балтимора он вместе с Сестрицею и Матушкой на несколько лет переехал в Ричмонд, Виргиния. Затем лет на шесть — в Филадельфию. И, наконец, последние годы он проживал с Матушкою в Нью-Йорке.

— Да! Следовательно, как видите, Матушка должна писать «Э.С.Т. Грею, эсквайру».

Я в изумленьи глянул на своего собеседника:

— Но я совершенно сего не вижу!

— Отчего, мсье Кларк, вы с ходу отвергаете простоту, коя была нам явлена? Мне посчастливилось, что не раз во время моего здесь пребыванья вы пускались описывать в точных, скрупулезнейших подробностях, как действуют ваши американские почтовые конторы. В рассматриваемый год — 1849-й, — если я вас правильно понял, письма в вашей стране никогда не доставлялись в конкретную резиденцию, но лишь в почтовую контору города, где человек затем мог ожидающее его отправленье получить. Если в 1849 году в Нью-Йорк приходит письмо для Эдгара Аллана По, сей Э.А. По приходит и его забирает. Если же в 1849 году письмо, адресованное «Эдгару А. По», прибывает в филадельфийскую почтовую контору — вдумайтесь, что засим неизбежно произойдет. Филадельфийский почтмейстер, сверившись со списком бывших жителей города и обнаружив, что фамилия адресата соответствует таковой в сем списке, направит сие письмо в почтовую контору по нынешнему месту проживанья адресата. Иными словами, письмо, отправленное Матушкою из Нью-Йорка в Филадельфию и адресованное Эдгару А. По, по его полученьи почтовою конторою Филадельфии будет расценено как ошибка и незамедлительно возвращено в Нью-Йорк!

— Ну разумеется! — воскликнул я, недоумевая, почему сие не пришло мне в голову ранее. Дюпон же продолжал:

— Матушка, и сама будучи бывшей жительницей Филадельфии, такое рассужденье бы поняла и не нашла бы ничего странного в инструкциях По, нам кажущихся столь диковинными. Вроде бы нелепейший страх По, что он не получит Матушкино письмо в Филадельфии, в действительности же вполне разумен. Если бы Эдгар По в филадельфийской почтовой конторе представился своим настоящим именем, его бы там наверняка ничего не ожидало, ибо любое подобное письмо, помеченное его фамилией, было бы немедля отослано; однако ж, представься он именем вымышленным, о коем предварительно договорился со своим корреспондентом, письмо, отправленное на сие последнее имя, он исправным образом получит.

— Но как быть с его просьбою Матушке в письме не подписываться?

— По тревожился. Матушка — последняя из его родственниц. «Отвечайте незамедлительно», пишет он. Полученье сего письма жизненно важно, и в сем он являет признаки несколько чрезмерной заботливости — опять-таки, не алогично, но от избыточной рациональности. Он знает, что при складываньи и запечатываньи письма подпись и адрес легко могут перепутаться. Если подобная путаница произойдет, и филадельфийский почтмейстер по ошибке предположит, будто письмо адресовано Марии Клемм, а не подписано ею, письмо сие, опять же, будет направлено обратно в Нью-Йорк. Вы могли заметить, что и в нечастой переписке с вами мсье По в общем и целом тревожится о работе почтовой службы, когда в нескольких случаях он выказывает обеспокоенность, что письмо потерялось или же отправлено не туда. «Десять к одному, что я написал неверный адрес, ибо я крайне в таких вопросах бездумен», писал он вам как-то раз (если я верно припоминаю), когда речь зашла о некоем человеке, не ответившем на какое-то его письмо. К тому же, из истории самого По мы знаем, что первый его печально знаменитый сердечный срыв вызван был тем, что письма его в юности не доходили до его возлюбленной — Эльмиры; а другой его роман — с кузиною Элизабет Херринг — прерван был Генри Херрингом, читавшим письма, в коих содержались его стихи. Правду сказать, неразбериха насчет размещенья письма, тревога по поводу того, кто им владеет, а также озадачивающая разнообразность складыванья и адресации, посредством коей внешний вид письма может быть истолкован превратно, и составляют тему одной из лучших историй умозаключенья и анализа мсье По, с коей, насколько мне известно, вы прекрасно знакомы… Однако нам остается вопрос псевдонима, избранного По, — этого Э.С.Т. Грея. Вообще говоря, совершенно неважно, какое имя он предпочтет, если только оно — не Эдгар По, и не столь общераспространенно, как какой-нибудь Джордж Смит или Томас Джоунз, что повлекло бы за собою риск быть изъятым другим человеком вместе с кипою прочей его корреспонденции. Почему мсье По желает, дабы Матушка пользовалась именем не с одним, а с двумя средними инициалами: так письмо достигнет его с большею вероятностью… Но вы по-прежнему, я полагаю, желаете постичь смысл сего имени? Очень хорошо. Тогда извольте убедиться: в некоторых из последних нумеров неудавшегося «Бродвейского журнала», редактором коего Эдгар По был, он дважды помещает объявленье, в коем просит финансового содействия для обеспеченья (обреченного) будущего сего изданья. В извещеньях сих он просит всю корреспонденцию по данному поводу направлять на адрес редакции некоему «Э.С.Т.Г.». Быть может, ему при сборе средств не хотелось выпячиваться. В любом случае, когда он четыре года спустя пишет Матушке вышеупомянутое письмо, он вновь занят исполненными надежд попытками взять в свои руки собственный журнал — на сей раз «Стило», — и, быть может, машинально, из сходства ситуаций и соответствующего ему соотношенья его надежд на запоздалый успех в голову ему приходит прежний nom de plume[1] Э.С.Т. Грей. Сами же буквы имени — Э.С.Т.Г. — не требуют большего значенья, большего кода, нежели связь меж двумя эпохами его жизни, кою они для него означают. Коды и симметрии — сие для тех, кто слишком хорошо мыслит о мышленьи. Стало быть, тайну инструкций По его теще мы с успехом разрешили. — И Дюпон с легким удовлетвореньем вернул бумаги, относимые к обсуждавшейся теме, в кофр.

— Вот только… — начал я, но, заметив, как вспыхнули глаза Дюпона, умолк.

— Только?

— Не вы ли, мсье Дюпон, как-то обмолвились, что сие станет вторым пунктом незыблемых доказательств того, что По так и не прибыл в Филадельфию?

— Я. Припоминаете, что один из некрологов, кои вы собирали по смерти По, опубликован был в филадельфийском «Общественном реестре»[2]? Сдается мне, найти газету можно в той выборке, кою я изъял в «Глене Элизы».

Некролог содержался в выпуске «Общественного реестра» за октября 9-е 1849 года — два дня спустя после кончины Эдгара По в Балтиморе. Я отыскал газету и передал ее Дюпону.

Он мне ее вернул:

— Что это?

— Как — та газета, кою вы спрашивали, мсье Дюпон!

— Ничего подобного я не спрашивал! Я лишь высказался в том смысле, что газету можно отыскать в кофре. Положите ее на место. Сей некролог мсье По сам по себе столь же незначителен, как и большинство прочих. Но вы не можете не припомнить, что вскоре по нашем прибытьи в Балтимору я попросил вас отыскать все выпуски всех газет за неделю до публикации всякой статьи и неделю после оной.

— Не припомнить я не могу, — согласился я.

— Интерес ваш следует направить на подшивку, предшествующую некрологу. Пока будете искать, припомните также, что вы уже читали то письмо По, в коем он заклинал Матушку «отвечать незамедлительно». То же самое посланье он завершает новою мольбою, как будто теща может забыть: «Не забудьте тотчас же написать в Филадельфию, дабы письмо ваше туда прибыло ко времени моего приезда». Не могла же она пренебречь его настоятельными мольбами о добром слове во всех его странствиях.

Я поднял все выпуски филадельфийского «Общественного реестра», что лишь сумел отыскать в недрах кофра. Дюпон велел мне открыть газету от октября 3-го 1849 года — того самого дня, когда По обнаружили в Балтиморе, в таверне Райана. Далее он меня направил к колонке извещений почтовой конторы на последней странице — там почтмейстер перечислял фамилии лиц, чья корреспонденция ожидала востребования. «Список писем, оставшихся невостребованными в Фил. почтовой конторе» гласил он. И там, в долгом списке фамилий господ я обнаружил следующую строку:

Грей Э.С.Ф.

Быстро обратившись к следующему выпуску, содержавшему извещенье почтмейстера о невостребованных письмах, я обнаружил в нем ту же фамилию.

— Должно быть, это он! — сказал я.

— Разумеется. Здесь мы видим «Э.С.Ф. Грей», а не «Э.С.Т.». Букву Ф, мы можем быть уверены, легко спутать с Т в почерке того, кто пишет с росчерками, как По сие неоднократно являл в своих письмах к вам, мсье Кларк. Матушка приняла Т Эдгара По за Ф; либо филадельфийская почтовая контора приняла ее Т за Ф; либо «Реестр» принял Т почтмейстера за Ф. Изменившееся имя По изменилось снова — но не сомневайтесь. Сие — то самое письмо Матушки По, прибывшее в Филадельфию вовремя, если рассчитать скорость передачи почтовых сообщений, в ожидаемое время после того, как Матушка получила бы послание поэта от сентября 18-го и в обыденной спешке составила бы и отправила ответ мсье Грею из нью-йоркской почтовой конторы.

— А «Реестр» упоминает его в двух отдельных выпусках.

— Сие значимо, мсье Кларк, если я понимаю правила вашей почтовой службы так, как вы мне их истолковали.

— Это верно. В первый раз, когда о письме приходится извещать, с получателя взимается два дополнительных цента за отправленье. Если извещать приходится во второй и последний раз, ему придется платить еще два цента. Вскоре после письмо становится невостребованным и выбрасывается почтмейстером.

— Октября 3-е, когда письмо впервые перечисляется в филадельфийском «Реестре», было последним днем, кой По суждено было провести за стенами больничной палаты, — рассеянно проговорил Дюпон. — В тот день мы могли бы гуляючи зайти в филадельфийскую почтовую контору, представиться Э.С.Т. (или же Ф., если угодно) Греем, эсквайром — ибо вы не менее он, нежели По, — и получить сие письмо.

— Весьма вероятно, что сие было последним письмом, написанным Эдгару По, — печально произнес я, снова глядя на фамилию адресата и еще более прискорбным полагая, что сие последнее, непрочтенное и теперь уже давно выброшенное письмо на себе не несло даже его имени и, как легко догадаться, осталось неподписанным тою женщиной, которая любила его.

— Весьма, — кивнул Дюпон.

— Жаль, что я его не видел.

— Но вам сего и не требуется. То есть — в наших целях. Сей список в газете наглядно показывает, что в период, отмеченный извещеньями почтмейстера, Эдгара По в Филадельфии не было. Ибо не забывайте, как настоятельно требовал он, дабы Матушка писала ему незамедлительно, чтобы письмо уже его ожидало в Филадельфии; если бы приезд его состоялся, он, без всякого сомненья, радостно явился бы в контору.

* * *

— Следовательно, у нас имеется еще одна причина свидетельствовать со всею уверенностью, что По до Филадельфии не добрался, — продолжал Дюпон. — Но у нас имеется и множество причин, как мы уже отметили, полагать, что он сие сделать пытался; и у нас есть все основанья верить, что к сему он был близок.

— Но если он пытался туда приехать и у него не вышло — что же стряслось?

— Помните, что мы говорили о привычке По к питию?

— Да. Что По не был невоздержан — он по самому складу своему был нетерпим к алкоголям до той степени, что большинству прочих неведома. Тот факт, что сама натура По могла совершенно перемениться от единственного бокала вина, как о сем свидетельствуют многие из его знавших близко, дает нам понять не то, что По неизменно пребывал в опьяненьи, а напротив — что По был редким образом чувствителен. Слишком многие в разных местах и в разное время свидетельствовали сему факту, дабы уверовать, что сие — просто знак их дружеской вежливости. Одного бокала, как мы узнали, хватало на то, чтобы вызвать у По кошмарнейший приступ бесчувственности, кой мог подвести его к иным непонятным и неуправляемым поступкам. Могло ли подобное произойти перед его приездом в Филадельфию? — предположил я.

— Мы скоро это увидим. Мы уже предположили — употребив все известные нам данные, — как то, что По, со всею вероятностью, предпринял попытку отправиться в Филадельфию, так и то, что, невзирая на сие, до нее не доехал. Остается спросить, как По возвращается в Балтимору. Барон, если рассужденья его до сей точки доходят, высказал бы, вне всяких сомнений, предположенье, что едва По сел на филадельфийский поезд, к нему пристал какой-либо негодяй и по некоему непостижимому злонамеренному побужденью вынудил его вернуться другим поездом в Балтимору, где По впоследствии и был найден. Барон — натура романтическая в том же ключе, что и сочинители любовных историй и очерков. Никакому негодяю никакого пошиба не взбредет на ум пересаживать По на балтиморский поезд… Однако сие вовсе не означает, что сего не проделал никто другой и без всякого злонамеренного побужденья. Поистине именно такого рода деятельностью по разнообразным причинам постоянно занимаются поездные проводники, имея дело с личностями буйными, бессознательными, больными, безбилетными и им подобными. Гораздо вероятнее встречи с недоброжелателем для того, кто, как и По, жил как в пункте своего отправленья — Балтиморе, так и в пункте назначенья — Филадельфии, — встреча со знакомым, путешествующим по тому же маршруту… Сие — не более чем догадка, скажете вы, но иногда лишь таковой, мсье Кларк, недостает, дабы разобраться в событьях. Мы полагаем сие понятье низшим в сравненьи с дисциплинированными практиками рассуждений, на деле же догадываться — одна из наиболее возвышенных и неуничтожимых способностей человеческого ума, искусство гораздо интереснее рассужденья либо доказательства, ибо приходит оно к нам непосредственно из воображенья… Итак, вообразим, что По встретил знакомого, а не врага; и знакомый сей по самой природе того, кто знаком с По, но не знает его близко, приглашает его выпить в поезде либо на промежуточной станции. Мы можем вообразить, что По, быть может, в надеждах обеспечить себе дополнительную финансовую поддержку для журнала, приглашенье сие принимает, ибо предполагаемый благодетель настаивает на «одном бокальчике» — вне всякого сомненья, будучи недостаточно осведомлен о неприятностях По с принятием крепких напитков. Стало быть, сие может быть друг детства или же, скажем, однокашник по Уэст-Пойнту, ибо бывшие служащие армии, в отличье от прочих институций, с большею вероятностию рассредоточиваются по различным штатам. Или, быть может, соученик более ранних дней — скажем, по колледжу. Мы могли даже встречать его имя в тех фактах, что уже собрали.

— З. Коллинз Ли! — сказал я. — Они с По вместе учились в колледже, а нынче он атторней штата и был четвертым человеком, присутствовавшим на похоронах.

— Мсье Ли — интересная возможность, плакальщик, коего мы проглядели, ибо трое остальных были на виду. Поразмыслимте-ка. Помимо кладбищенского сторожа, мсье Спенса; гробовщика; могильщика; и священника — на скромных похоронах мсье По присутствовало ровным счетом четыре человека.

— Да: доктор Снодграсс, Нильсон По, Генри Херринг и господин З. Коллинз Ли. Более не пришел никто.

— Подумайте, что общего трое первых плакальщиков имеют меж собою, мсье Кларк: они, разумеется, знали Эдгара По. Но сие может быть верно для множества жителей Балтиморы — их явно больше тех четверых, ибо По прожил в городе несколько лет. Бывшие его учителя, возлюбленные, друзья, прочие родственники. Нет. Более примечательно то, что каждый из них неким образом имел отношенье к последним дням По. Мсье Херринг был в гостинице Райана, где По обнаружили и куда впоследствии призвали на подмогу Снодграсса; а Нильсон По присутствовал в больнице после того, как его уведомили о состояньи его кузена. О похоронах заранее не извещали ни в газетах, ни иными средствами; сии же трое, без сомненья, могли бы призвать туда гораздо больше народу, если б того пожелали… Стало быть, не стоило ли бы нам полагать крайне возможным, отметив сие применимым к троим плакальщикам, что и наш З. Коллинз Ли также видел Эдгара По в его последние дни перед кончиною? Ли человек состоятельный и, право слово, недурной кандидат — не хуже прочих — для того, чтобы оказаться в поезде и, вспомнив школьные дни, неизменно разгульные, выпить по стаканчику с По. По же, с другой стороны, зная, что мсье Ли — человек влиятельный в области юриспруденции, решил бы проявить компанейство, дабы заручиться поддержкою, необходимой для журнала. Если сие правда, объясняются сразу два факта: не только происшедшее в поезде, но и присутствие мсье Ли на похоронах, о коих известно было столь немногим. После их встречи, если мы продолжим рассужденье, По впадает в, как вы сие называете, бесчувственность, вызванную сим единичным случаем невоздержанности. Именно сего наша другая группа умеренности — ричмондские «Сыны Воздержанности», к коей принадлежал ваш мсье Бенсон, не желала принять столь долго, что их дознанье так и не завершилось. Они желали бы, чтобы По не пил ни капли, ровно так же, как прочие торговцы умеренностью желали бы, чтобы он выпил целую бочку. Посему вам и помстилось, будто мсье Бенсон что-то от вас скрывает. Без сомненья, он, прибыв в Балтимор вскоре после кончины По, выяснил сие небольшое происшествие.

— Но постойте! Вернемся к «одному бокальчику» в поезде. Разве не пристало бы другу, — с негодованьем произнес я, — либо господину Коллинзу Ли, либо кому-то нам неведомому — ухаживать за По, когда он столь явно занемог?

— Если, как нам возможно предположить, сей друг ничего не знает об особых обстоятельствах По касаемо выпивки; и если По, стыдясь сего, предполагает по возможности подавить свой рассудочный и умственный распад ради сохраненья личного достоинства, — тогда друг сей может запросто уйти прочь, не получив ни малейшего намека на то, что он оставляет человека в беде. Хотя По и может ощущать себя в подобной ситуации оставленным на произвол судьбы, сие едва ли покажется таковым его невинному знакомцу. Человек, подобный З. Коллинзу Ли, крайне занятой поверенный, может обнаружить что нечто не так, лишь несколько дней спустя, по встрече коллеги-поверенного Нильсона По и упоминаньи тому о свиданьи с его родственником. Припомните-ка, если угодно, как поэт отвечает, когда доктор Моран в балтиморской больнице, желая успокоить страждущего больного, обещает привести к нему друзей.

— «Лучшее, что сможет сделать мой лучший друг, — это вышибить мне из пистолета мозги»!

— Да! Друг, как представляется в сей поздний миг По, может ему лишь навредить, мсье Кларк. Неужто мы не можем сказать, почему? Неужто не способны мы отыскать истоки подобных сантиментов в последних шагах поэта по бренной земле? Он отправляется на розыски доктора Брукса, а вместо этого обретает бездомность. Встречает в поезде старого друга — лишь для того, чтобы поддаться опаснейшему соблазну. Своего друга доктора Снодграсса он упоминает раз в гостинице Райана — лишь для того, чтобы столкнуться с его взором неодобренья и очевидными, хоть и не высказанными обвиненьями в том, что По — пьяная скотина. Его собственный сородич Генри Херринг стоит над ним у Райана, но вместо того, чтобы отвезти поэта к себе домой, отправляет его в одиночестве в ветшающую больницу… Не полагаете ли вы, что нам следует, в качестве эдакой реплики в сторону, спросить у прессы сторонников умеренности: окажись По в разгаре своего подразумеваемого кутежа, взялся бы он призывать к себе не кого-либо, а именно доктора Снодграсса? Не станем отрицать, мсье По признавался в чрезмерном питии в различные периоды своей жизни, но не забудем, что также он с готовностью признавал и то, что установил для себя режим исправленья, перемежающийся с возвратами к излишествам. Однако именно из-за сего сочетанья в нем опытного пьяницы и реформатора мы можем разумно интерпретировать его особое упоминанье Снодграсса, сделанное мсье Уокеру у Райана: мы можем прочесть сие упоминанье, надев верные очки. Пребывай По в запое, нарушай он данную себе клятву, последним человеком призвал бы он к себе такую личность, как Снодграсс, — первейшего вождя местного движения за умеренность. Более того, По мог случайно услышать в каком-либо разговоре из тех, что происходили в его присутствии у Райана, что мсье Уокер в качестве печатника имеет отношенье к газете «Солнце», а посему станет непосредственным свидетелем тому положенью, в коем По очутился. И еще более того, читай По какие-либо выпуски свежих газет, он увидел бы, что Снодграсс лишь днем ранее вынужден был отвергнуть кандидата своей организации Джона Уотчмана за пьянство, стало быть, как и любой политик, нынче он стремился как-то уравновесить сие событие. Нет, По произнес Уокеру имя Снодграсса как посланье, словно бы имея в виду многословье вот чего: я отнюдь не навеселе; в действительности я был столь умерен в питии, если не воздержан вообще, что единственный человек, кто может придти мне на помощь, — это рьяный и строжайший сторонник воздержанности, и имя его я произнесу тому, кто работает на прессу. — Дюпон засим продолжал: — Вернемся к поезду. По разлучился с другом — кой, предположим, высаживается из поезда первым либо переходит в иной вагон. За По, обеспокоенного своею физической нестойкостью, наблюдает заботливый проводник и решает, что пассажир его заболел — как именно, сказать он не в состоянии. Кондуктор сей по непонятно какой причине подразумевает, будто о По скорее могут позаботиться в Балтиморе, — либо тот бормочет нечто такое, что понимается кондуктором в сем смысле. И служитель, видя в сем возможность проявить участие, помещает По в поезд, идущий в обратную сторону, в следующем же «депо» — я замечаю, американцы так предпочитают звать свои станции, — быть может — Хавр-де-Грас… Держа сие в памяти, мы можем с большею уверенностью думать о том, что́ произошло в больнице. На вопросы лекаря По отвечает, что он не знает ни как он оказался в Балтиморе, ни зачем, — сих фактов объяснить он не может. Но не из-за непрерывной череды дней запоя. И не потому, что политические проходимцы пичкали его опиатами, как утверждает барон. Сие происходит потому, что По имеет в виду свой второй приезд в Балтимору, кою он уже покинул и с тех пор пребывает в тумане смятенья касаемо того, как он оказался в обратном поезде. Тем самым мы опровергаем заявленья прессы сторонников умеренности, равно как и доводы барона в пользу того, что По-де похитил политический клуб.

Я уже видел, как он опроверг утвержденья трезвенников, но пока не мог провести связь с доводами барона. О чем и спросил Дюпона.

— Вы припоминаете заключенье барона по сему поводу, мсье Кларк, в том виде, как вы записали его к себе в книжку?

Я припоминал. «Политические мошенники виги Четвертого участка, чей притон располагался в депо “Бдительной пожарной бригады” через дорогу от заведенья Райана, бросили беспомощного поэта в погреб к другим несчастным — бродягам, чужакам, иначе — тунеядцам (как выражаются американцы), иностранцам. Сие объясняет, как Эдгара По, до чрезвычайности известного автора, в протяжение тех нескольких дней никто не видел».

— Касаемо вопроса узнаванья — замечаете ли вы неуместную логику барона? В результате собственных его деяний относительно прессы Балтиморы и прочих мест, а также после многочисленных томов биографий и статей по смерти По его портрет стал широко известен массам и внешность его — известна, когда начали изучаться обстоятельства его кончины. Но прежде, когда По был жив, узнавали его, как правило, лишь его литературные соратники и преданные читатели, для коих, по меньшей мере, представляется крайне маловероятным находиться в такой час на улице: скорее свои дневные часы они станут проводить за стенами домов — в конторах, библиотеках и читальных залах. Таким манером то, что о появленьях По в продолженье нескольких дней ничего не сообщалось, предстает нам не столь удивительным, если вообще не малозначительным. Более того: если в Балтиморе он был гостем и путешествовал инкогнито, никто и не ожидал бы увидеть По в городе — даже его родственники. А сие, если мы подумаем о том, как действуют человеческий глаз и разум, сильно снижает узнаванье. Вам когда-либо приходилось замечать, как, неожиданно столкнувшись с близким другом в том месте, где вы никак не рассчитывали с ним встретиться, вам требуется несколько больше времени на то, чтобы зарегистрировать рассудком личность сей персоны, — вообще говоря, даже больше времени, нежели для того, чтобы признать человека гораздо менее вам знакомого? Ибо состоянье последнего остается гораздо более близким незнакомцу на улице, делая его тем самым гораздо более узнаваемым в толпе… Такова же и общая ошибка, свершаемая газетами, мсье Кларк. Загляните еще раз в ту выписку из нью-йоркского «Герольда» и сами увидите.

Я открыл свою памятную книжку, куда записывал свои показанья для дачи суду в тот день. Значимая выписка из публикаций за неделю смерти По, присланная балтиморским корреспондентом газеты, звучала так:

В минувшую среду, день выборов, его нашли у выборного пункта Четвертого участка под воздействием приступа дипсомании и в крайне ужасающем состояньи. Будучи узнан некоторыми горожанами, он был помещен в экипаж и отправлен в Вашингтонскую больницу, где ему была оказана всевозможнейшая помощь.

— Замечаете недочет, не так ли, мсье Кларк? Балтиморский корреспондент всеми силами старается соблюсти факты в их истинном виде. Например, вполне точно и определенно то, что По был помещен в экипаж кем-то, кто с ним не поехал, как мы вскоре убедимся сами. Однако, с другой стороны, мы знаем, что горожанами По узнан не был. Сие было написано для нас непосредственным свидетелем.

— Вы имеете в виду записку Уокера Снодграссу, кою мы нашли среди бумаг доктора?

— Ее. Уокер пишет: «У Райана находится некий господин, весьма потасканный, — он располагается в 4-м выборном участке, известен по прозванью Эдгар А. По; похоже, в сильном расстройстве» — и так далее. Для Уокера По — «господин»; лишь посредством сообщенья им собственного имени Уокер узнает, кто попал в беду, дабы сообщить о сем Снодграссу. Да и сама фраза Уокера — «известен по прозванью Эдгар А. По» — предполагает некие его подозренья: быть может, зовут сего человека как-то совершенно иначе! Словно сие — имя вымышленное. Не следовало ли бы ему вместо сего написать просто: «Г-н Эдгар А. По, судя по всему, пребывает в сильнейшем расстройстве»?

По просьбе Дюпона я продолжил чтенье баронова отчета о последних днях По: «Мерзавцы, вероятно, одурманили По опиатами. Когда настал выборный день, его стали возить по всему городу — по различным выборным пунктам. В каждом его вынуждали голосовать за их соискателей, а для того, чтобы весь этот подлый фарс выглядел убедительней, поэта заставляли всякий раз надевать другое платье. Сие объясняет, почему нашли его в драном измаранном платье, кое и не должно было ему быть впору. Негодяи, однако, позволили ему сохранить его красивую малаккскую трость, ибо в состояньи он был столь изможденном, что даже такие мерзавцы вынуждены были признать: она потребна для того, чтобы он не упал… В действительности, его и нашли с сей тростью…»

Выслушав сие, Дюпон с некоторым удовлетвореньем отметил, что доводы барона, хоть и умны, но стремятся скорее обосновать появленье По на выборном пункте, а также одеянье его, нежели применить рассудок и отыскать истину как за сим местом, так и за внешним видом.

— Без дома, там, где некогда жила семья, где какие-то родственники живут до сих пор, возвращенье По в Балтимору, где некогда он был как дома, — в сочетаньи с тою его единственной уступкою соблазну, коей он предался в обществе З. Коллинза Ли либо иного знакомого, — оказало на него такое воздействие, что он ощутил себя в полнейшем одиночестве. Без крова он был вынужден бродить под жутким дождем в его поисках, тем самым промокнув насквозь и подвергнув себя любому количеству лишних недомоганий. Вы и сами наверняка, я полагаю, замечали то особое свойство одежды, на кое большинство не обращает вниманья. Вымокши до нитки, мы говорим о своей одежде: «Рубашка никуда не годится, она испорчена». В отличье от иного «испорченного» предмета, разор одежды, скажем, уподобляясь великому Сфинксу, временен; вы сами убедились, что сии особые свойства позволили По обменять его облаченье на сухую одежду, коя разумеется не подходила ему, в отличье от обычной, сшитой портным. Случилось сие, по вероятности, вблизи от заведенья Райана. Мы можем отметить, что при детальном описаньи одежды По при его нахожденьи, из всех прилагательных, избранных для показа нам ее убогости, ни одно не определяет облаченье сие как мокрое, хотя в иных случаях сие было бы первейшим определеньем. А та особая трость с дорогим клинком внутри, кою, как нам известно, По не продал и не обменял, — даже в том состояньи рассудка он помнил, что она ему не принадлежит. Ему следовало ее оберегать, дабы вернуть законному владельцу — доктору Картеру в Ричмонд. Достоинство, а вовсе не страх пред насильем заставляло его прижимать трость друга к груди… Размышляя о По в гостинице Райана, мы ныне доходим до подозрений барона касаемо семейства Херрингов — Джорджа и Генри. Вовсе не годится, как сие угодно барону, смешивать сопутствующие событья с предметом нашего дознанья. Как вы отметили в своем отчете мне, услышав, что говорил доктор Снодграсс, тот, завидев состоянье Эдгара По, отправился наверх, дабы снять для него нумер, а лишь затем собирался посылать за родственниками По, кои, как он знал, проживают поблизости. Однако едва он сие проделал, как у подножья лестницы оказался Генри Херринг — еще до того, как Снодграсс за ним послал. Доктор, озабоченный собственными неурядицами и состояньем здоровья По, похоже, не слишком задумывался о сем поразительном факте, излагая событья в вашем присутствии. Мы же будем умнее… В Джордже Херринге, дяде Генри, опознали председателя вигов Четвертого участка — той группы, что несколько раз за те недели пред выборами использовала гостиницу Райана, включая и тот случай за два дня до выборов. Барон из сего делает допущенье, будто после подобных усилий у Райана, в сей цитадели вигов, в выборный день, когда там обнаружили По, должен непременно оказаться и сам Джордж Херринг. Здесь рассужденье его крепко. Однако барон засим постановляет, что Генри и Джордж Херринги, зная, что Эдгар По дурно переносит любые дурманящие зелья, вошли в сговор, дабы «залучить» его в «облаву» и тем самым превратить в одного из своих выборщиков, коих можно использовать по всему городу.

— И все же примечательное совпаденье, если осмелюсь высказать я свои подозренья, мсье Дюпон, что как Джордж, так и Генри оба находились у Райана еще до того, как доктор Снодграсс послал за родственниками По!

— Здесь, мсье Кларк, имеется лишь одно событье случайного свойства, и в действительности оно — скорее просто совпаденье, отчего второе событье приобретает вполне естественный окрас. Под совпаденьем я имею в виду присутствие Джорджа Херринга в том месте, где обнаружили По. Джордж Херринг пришел сюда потому, что он председатель вигов Четвертого участка, а заведенье Райана в тот день служило выборным пунктом Четвертого участка. Присутствие его естественно. Зачем же здесь находится По, мы разберем чуть погодя. Генри Херринг — свойственник поэта по линии жены, уже несколько лет как покойной; за ее кончиною вскорости последовал другой брак, в немалой мере вызвавший, как можно предположить, характеристику Эдгаром По мсье Генри в письме как «субъекта беспринципного». Стало быть, говоря в общем, По в конце концов оказывается в месте оживленном трехкратно: заведенье Райана — гостиница, таверна и выборный пункт, — с человеком, оказывающимся дядей бывшей кузины. Боюсь, само по себе сие не настолько совпаденье, как того хотелось бы барону… Во всяком случае, барон предполагает, что Джордж Херринг избирает По жертвою своей выборной «облавы», ибо мсье Джордж располагает семейными сведеньями о подверженности По растлевающему воздействию даже самых обычных алкоголей. Идея знатная, что и говорить! Если мсье Джорджу известна непредсказуемость По с алкоголями, сие и послужит основаньем не выбирать По жертвою «облавы», где успех имеют лишь мужчины, способные переносить алкоголи стойко!.. Но, оставляя позади бароновы истории об «облаве», давайте же вернемся к нашим совпаденьям. При условьи, что Джордж Херринг и впрямь что-то знал о По и, быть может, даже был с ним знаком через Генри Херринга, видя По в таком расстройстве, мсье Джордж почти наверняка бы послал за мсье Генри. Наше простое совпаденье — присутствие Джорджа Херринга и Эдгара По в одном заведеньи, служащем тройной цели, крайне естественно дает повод для второй нашей случайности, а именно — странного явленья Генри Херринга, не успел еще Снодграсс за ним послать… А что означают последовавшие за сим событья, кои привели к отправке По в больницу? Снодграсс предлагает занять комнату наверху — в той части, что служит гостиницею. Джордж Херринг и слышать не пожелал бы о том, чтобы По оставался у Райана в таком бедственном положеньи: как председатель вигов он стремится избежать именно таких обвинений в мошенническом либо грубом использовании выборщиков, на кои впоследствии станет намекать барон. Генри Херринг — не особо близкий собутыльник По, как с полным правом отмечает барон, — и предпочел бы не приглашать По к себе в дом, где, как мсье Генри по-прежнему с неодобреньем припоминает, По ухаживал много лет назад за его дочерью Элизабет. Снодграсс не сумел вспомнить, сколько родственников По присутствовало у Райана — один или двое, — сие почти наверняка потому, что как Генри, так и Джордж Херринги стояли пред ним. Следовательно, По отправляют в больницу, чьи служители затем шлют известие Нильсону По.

— Если ж не было никакого коварства, если Херринги ничего не сделали, мсье Дюпон, почему же тогда и Генри Херринг, и Нильсон По, родственник как Херринга, так и По, столь упорствовали и не желали ни говорить о сем, ни дабы полиция вела дознанье?

— Вы сами ответили на свой вопрос, мсье Кларк, задав его. Именно потому, что они ничего не сделали — то есть, сделали поразительно мало, — им и не хотелось привлекать к сему делу излишнее вниманье. Вдумайтесь. Сначала Джордж, а затем и Генри Херринги были там еще до прихода доктора Снодграсса — и палец о палец не ударили. А если что-то и сделали, то лишь отправили По в больницу одного, бросив поперек сидений экипажа. Они забыли даже уплатить вознице, как вы слышали от доктора Морана. И судьба По была ими предрешена, когда они решили, будто он попросту пьян, по преимуществу — спиртным, кое допущенье, без сомнения, и передали лекарям посредством записки, сопровождавшей По в больницу, а посему помощь, предоставленная поэту, направлена была отнюдь не против сложного заболеванья либо, возможно, целого множества заболеваний, что проистекли из его истощенья и подверженности стихиям, но свелась к той поверхностной разновидности, что оказывается всем, кто поступает в сильном опьяненьи. Нильсон По приехал в больницу, но не смог даже увидеть больного… Повествованье сие отнюдь не делает чести семейству, в особенности — такому честолюбивому человеку, как мсье Нильсон, коему не хотелось чернить фамилию По. Сие объясняет и отсутствие попыток родни устроить более пышные похороны. Им не хотелось ни привлекать вниманье к своей роли в последние дни По, ни напоминать кому бы то ни было о том, что сам Эдгар По произносил прежде колкости как про Генри Херринга, так и про Нильсона По. Во всем этом есть некий «позор» — именно такое слово употребил Снодграсс в своем стихотвореньи на сию тему. Средства, коими зачастую необходимо постичь чьи-то побужденья, не сводятся к тому, что сии люди сделали, но к тому, что они попросту упустили сделать и чем пренебрегли в своем рассмотреньи.

* * *

— И все же, — продолжал Дюпон, — барон, рассматривая факт обнаруженья По в день выборов, не вполне заблуждается, полагая сие более чем случаем. Барон желает отыскать причину и следствие; мы же, напротив, станем искать причину и причину. Как, мсье, вы бы описали город Балтимору в те дни, когда там проводятся выборы?

— Несколько непредсказуемым, — признал я, — по временам — необузданным. В определенных районах — опасным. Но означает ли сие, что По и впрямь похитили?

— Разумеется, нет. Ошибка таких людей, как барон, кои применяют свои головокружительные умозаключенья для создания насилья, — в представленьи о том, что в насилье, по большей части, содержится смысл и резон, тогда как по природе своей оно характеризуется как раз их недостатком. Однако мы не должны отбрасывать опосредованных воздействий, кои могут проистекать из внешних помех. Подумайте о мсье По. Выброшенный на улицу в отвратительную погоду, не добыв легких денег в Филадельфии, с самою конституцией своею ослабленной и смятенной от единственного бокала спиртного, По был бы крайне подвержен величайшей опасности для человеческого здоровья: во-первых — страху, во-вторых — тоске… Теперь же вернемся к тем газетам, кои вы собрали вскоре по нашем прибытьи сюда из Парижа, — вы не выложите их на стол?

* * *

Первая вырезка, избранная Дюпоном, была из балтиморского «Солнца» за октября 4-го — день после выборов. «Очень мало волнений, — гласила она, сообщая о событиях предшествующего дня. — Мы не слышали о беспорядках ни в выборных пунктах, ни где бы то ни было».

Другая заметка за тот же день сообщала следующее:

Вчера днем некий субъект, находящийся под воздействием винных паров до той степени, что едва стоял на ногах, расположился у нижнего входа на Лексингтонский рынок и в продолженье часа оскорблял прохожих и бросался на них, не пропуская ни единого; к счастию для бедного пропойцы, все они по видимости пребывали в добром расположеньи духа, иначе оскорбителя бы наверняка «отмутузили». Нескольких человек оскорбитель ударил в лицо, однако те проявили выдержку под предлогом того, что персона сия «зрит слонов». После чего описуемый субъект отправился в таверну, а оттуда — к конторе судьи Рута, в тот (обеденный) час закрытую, по всему вероятию, взыскуя правосудия.

И, наконец, еще одна заметка — за тот же день:

Нападенье. В сумерках среды в экипаж, содержавший четырех человек, среди коих присутствовал г-н Мартин Рудольф, механик парохода «Колумбия», на углу улиц Ломбард и Лайт неким жестоким негодяем был брошен крупный камень, ударивший г-на Р. в голову, по счастию, не вызвав ничего серьезнее крупного синяка.

— Первая статья, — сказал Дюпон, — утверждает, что никаких беспорядков нигде в городе не было. Однако здесь, по отдельности, мы находим примеры того, что можно называть лишь беспорядками. Видите ли, в газетах, особенно тех, что получше, одна рука едва ли замечает другую — точнее сказать, одна колонка едва ли замечает другую, поэтому лишь по прочтеньи всей газеты — и никогда не одной статьи — мы можем утверждать, что вообще что-либо прочли. Об отсутствии беспорядков им, должно быть, сообщил какой-нибудь полицейский. В Европе полиция желает, чтобы все преступники знали о том, что она существует; в Америке же она хочет, чтобы народ думал, будто не существует преступников… Давайте же присмотримся к сим двух отдельным беспорядкам. Во-первых, у нас есть грубиян, кой, как утверждается, ударил нескольких прохожих «в лицо», однако сограждане его не приструнили. Из комфорта собственного кабинета редактор предпочитает полагать, будто недостаток возмущения окружающей публики проистекает из их «добродушия». Я бы поинтересовался, скольких добродушных субъектов можно с полным правом называть таковыми после того, как их бьют в лицо. Скорее здесь мы можем с уверенностью предположить, что сама природа сего беспорядка была столь обыденна в тот день, что не привлекла достаточного вниманья ни властей, ни обычного люда. Иными словами, подобных беспорядков было столько, что данный нарушитель не вызвал сильного общественного возмущенья. Сие может дать нам большее представленье о том, что творилось в выборный день по всему городу, нежели способны себе вообразить газетные редакторы… Возьмем теперь третий отрывок, описывающий сцену, отстоящую не весьма далеко, насколько мне кажется, от того выборного пункта на перекрестке Ломбард и Хай, где обнаружили Эдгара По; прочтите сию вырезку еще раз — в ней описывается корабельный механик и его попутчики, в коих попал камнем какой-то негодяй. Можем себе вообразить, что и По приходилось на тех же улицах уворачиваться от шквала летящих камней, либо, уже заболев от выпитого, много ужасных часов проведя в непогоде, в бессоннице, сам он настолько смешался, что принужден был бросать камни в тех, кого считал негодяями, подлинными или же воображаемыми, в громил и мерзавцев, наводнивших в тот день улицы. Едва ли представляет разницу, воображаем мы По здесь мишенью или же стрелком, да и участвовал ли он в подобном случае, едва ли важно. Мы знаем одно: в тот миг По наверняка был охвачен маниакальным страхом пред любыми необузданными или беспорядочными деяньями, коим он мог стать свидетелем на улицах. Выборный пункт скорее мог представляться Эдгару По надежным убежищем, а вовсе не затхлою темницей жестокости, каковым барон считает нужным его изображать, — местом, где скорее всего сохранилось некое подобье порядка. По явился туда за помощью, коя, увы, с приходом своим запоздала. Тем самым мы тщательно прошли по пути По от самой высадки на берег до тщетного спасенья его Снодграссом.

— Но слова По в больнице, — сказал я. — Его призывы к «Рейнольдсу» — не могут ли они служить нам указаньем на какую-либо ответственность или же знанье со стороны Генри Рейнольдса, того плотника, что служил смотрителем выборов там, где нашли По?

Лицо Дюпона расплылось в непритворной веселости.

— Разве вы не верите в сие? — спросил я.

— У меня нет причин не верить в сие как в фактическую возможность, если вы, мсье Кларк, имеете в виду это. Прочие будут полагать, будто способны угадать, что в разуме По есть необычайного, — а сие проделать невозможно, тем паче применительно к гению. Для этого прочтите его истории, прочтите его стихи: вы получите все, что там было необычайного и особенного, иными словами — то, что не повторяется в умственных потоках тех, кто не есть По. Но для того, чтобы понять шаги, приведшие его к смерти, вы должны принять то, что было заурядного в нем, в ком угодно, во всем его окружавшем, что сокрушило его гений. Там и будут ответы… То, что По выкрикивал слово «Рейнольдс» много часов кряду в ночь своей смерти на больничной койке, — именно на сие мы и не должны обращать вниманья, если цель наша — понять, как он умер. По не пребывал в ясном уме, что происходило от совокупности разрозненных обстоятельств, кои мы уже перечислили. То, что барон либо прочие наблюдатели придают сему такое значенье, являет нам обычнейшую нехватку пониманья того, как и зачем люди мыслят и действуют так, как они сие делают. Даже не задумываясь о сем глубоко, мы можем припомнить, что По ощущает себя в состояньи крайнего одиночества. Вообще-то он мог бы с тем же успехом взывать к кому угодно. Быть может, Рейнольдс — последнее имя, кое он слышал, и оно, возможно, принадлежало тому же плотнику, что посещал нас у вас в гостиной, либо могло быть фамилией человека, чья роль в смертельных событьях многолетней давности слишком опасна для того, чтобы мы с вами оба о нем упоминали[3]. Хотя скорее всего сие имеет отношенье к делам столь удаленным от кончины поэта, что нам о них никогда не следует знать, ибо сие есть то, о чем думал По: так человек, оказавшийся в колодце, станет мыслить о побеге из него, но не о самом колодце. И не о смерти, коя слишком близко к нему подступила, но о жизни, оставшейся позади… Теперь вы понимаете. Все это, все, что он делал в те дни после схода на берег с ричмондского парохода, было его побегом от Балтиморы — побегом от бездомности. Сей город некогда был ему домом, землею его отца и деда, здесь родилась его жена и обожаемая теща, кою он звал Матушкою, однако дома у него здесь более не было:

Пришел домой. Но был мой дом
Чужим. Он стал давно таким[4].

Засим Дюпон, казалось, был готов, совершенно позабыв обо мне, прочесть дальнейшие строки Эдгара По, но оборвал себя.

— Нет, дома здесь у него не было. Не в сей Балтиморе, где он настолько не доверял оставшейся родне, носившей ту же фамилию, что даже не сообщил о своем приезде, да и те впоследствии столь устыдились своего отклика на его кончину, что говорили о ней подозрительно мало. И не был ему домом Нью-Йорк, где скончалась и упокоилась жена его Виргиния и откуда По собирался бежать навеки; и город Ричмонд, где женитьба на его детской любви по-прежнему оставалась лишь планом, хоть и привлекательным, а воспоминанья об утрате сего прежнего дома, своей матери и приемных родителей оставались, как и ранее, крепки. И не могла быть домом ему Филадельфия, где некогда жил он и писал и где вынужден был взять себе иное имя либо рискнуть утратою последнего письма любви от единственной родственницы, по-прежнему ему преданной, и куда, как ему неким манером открылось, он даже не смог доехать на поезде… Теперь пред вами ясно расстелена карта попыток По перемещаться в последнюю эпоху своей жизни — из Ричмонда попытаться доехать до Нью-Йорка, из Балтиморы попытаться доехать до Филадельфии; также значим тот факт, что во всех четырех городах он некогда жил и между ними непрестанно перемещался. Если бы в палате вкруг одра его стояло двадцать человек по фамилии Рейнольдс, Рейнольдс Эдгара По, человек либо идея, все одно был бы оттуда далек — пребывал он не в болезни, не в смерти, но там, где томился быть сам По. Имя сие, мсье, не открывает нам ничего об обстоятельствах смерти По и навсегда останется принадлежностью лишь самого По. В сем смысле оно — наиважнейшая и самая тайная из всех сопутствующих частностей.

* * *

Через сорок минут после того, как суд опустел, и обнаружилось, что двери в залу заперты изнутри, поднялась еще одна суматоха. Впоследствии объявили, что я спятил, как мартовский заяц, ибо рискнул таким отношеньем к судье, кой и впрямь впал в ярость. Я не успел еще закончить с Дюпоном, когда двери неистово затряслись. После того, как аналитик во всей полноте завершил свою демонстрацию, представив лишь несколькими фактами более того, что со всем тщанием записано мною выше, он глянул на дверь и повернулся ко мне.

— Сие вы можете изложить суду, — произнес он. — Я имею ввиду — все, что мы сказали. Состоянье свое вы не потеряете; «Глен Элизы» не уступите. Некоторые простаки из числа ваших товарищей по цеху не сумеют, разумеется, осмыслить всех тонкостей, но сие сгодится.

— Я не в достаточной степени драматург, дабы утверждать, что идеи сии принадлежат мне, и не в достаточной степени барышник, дабы утверждать, что их выдвинул барон. Я должен говорить о вас, мсье, должен объявить о вашем гении, если я расскажу им все это. Я если я сие сделаю, то могу случайно открыть им что-либо, что выведет сих людей на вас. Если же они вас выследят…

— Вы можете рассказать им все, — прервал меня Дюпон. Он медленно кивнул, показывая, что осознает риск, в кой попадает, и соизволенье на сие дает вполне сознательно.

— Мсье Дюпон, — начал я с благодарностию.

Я взглянул на осколки лиц и вопящих ртов, что виднелись в стеклах дверной фрамуги. Толпа требовала, дабы я им открыл. По видимости, зрелище заворожило меня. Когда двери наконец отперли, в потоке людском я потерял Дюпона. Ко мне ринулся Питер и отволок меня в сторону.

— То был… кто был человек с тобою? — спросил он.

Я не ответил.

— То был он. Огюст Дюпон. Не так ли? — упорствовал Питер.

Я сие отрицал, хоть и звучал не весьма убедительно.

— Квентин, то был он! — воскликнул Питер с восторженною неудержимостью. — Стало быть, он сказал тебе! Предоставил тебе все, что нужно знать, дабы раскрыть тайну кончины По? И тем избавиться от всех своих неприятностей! Чудо!

Я кивнул. Питер весь сиял, ведя меня к свидетельской трибуне. Судья, извинившись за неудачную заминку, сделав мне выговор за то, что я заперся в зале, и, заверив всех, что бродягу на улице обезоружили, попросил меня продолжить свои показания.

— Нет, — прошептал в ответ я.

— Что такое, господин Кларк? — осведомился судья. — Мы должны выслушать остаток ваших показаний. Говорите, прошу вас!

Я поднялся. Кожа у глаз судьи собралась раздраженными морщинками. Публика в зале зашепталась. С лица Питера сползла улыбка. Он закрыл глаза, словно осознавал, что сейчас произойдет, и схватился рукою за голову.

Я остановил взгляд на своей двоюродной бабушке. Питер неистово замахал мне, чтобы я сел. Я указал на бабушку своею тростью.

— Память о моих родителях принадлежит мне, а «Глен Элизы» и все, что находится в нем, принадлежит имени, кое я ношу. Я стану сражаться за сие, бабушка, хоть, вероятно, и не выиграю. Я буду жить счастливо, если смогу, и умру в бедности, если придется. И ничто — ни вы, ни тетка Блюм, ни весь арсенал форта Макгенри[5] — не заставят меня сдаться. Человек по имени Эдгар По однажды умер в Балтиморе — и, быть может, случилось сие потому, что его грезы были лучше наших, и мы его за них использовали, истратили его без остатка. Он проследит за тем, чтобы воспользоваться им более не смогли. А я, — добавил я, решив, что почему бы и нет, и обведши всю залу тростью, — назавтра утром я женюсь на госпоже Хэтти Блюм, а к закату весь Балтимор приглашается в долину за моей усадьбою, и все будет хорошо!

Мне показалось, что я слышу, как одна из сестер Хэтти без чувств падает на пол. Хэтти, сияя, невзирая на то, что вкруг нее тисками сжимались объятья ее тетки, встряхнувшись, высвободилась и кинулась ко мне. Питеру пришлось удерживать семейство Блюм объясненьями и завереньями.

— Что вы натворили? — нервически прошептала мне Хэтти. Суматоха усилилась, судья тщетно пытался успокоить гвалт.

— Подтвердил, что бабушка права, разумеется, — отвечал я. — Ваша семья не даст нам ничего, а я уже и так в долгу. Я, быть может, только что выбросил все, что у нас было, Хэтти!

— Нет, вы подтвердили мою правоту. Ваш отец гордился бы сейчас вами — вы весь в него, Квентин. — Хэтти быстро поцеловала меня в щеку и, увернувшись от моей хватки, поспешила усмирять свое семейство.

Питер схватил меня за руку:

— Что это?

— Где он? — спросил в ответ я. — Ты видел, куда ускользнул Дюпон?

— Квентин! Почему ты просто не повторил то, что тебе сообщил этот француз? Почему не сообщил суду правду о том, что вы с ним обнаружили?

— А к чему сие, Питер? — осведомился я. — Спасти себя. Нет, на сие надеются они, ибо так им станет казаться, будто они меня знают и я хуже них, поскольку иной. Нет, сдается мне, я не стану сего делать. Отправим общественное мненье сегодня ко всем чертям — история пока останется нерассказанной. Сегодня я буду говорить лишь с одним человеком, Питер. Я желаю, чтобы она понимала меня всегда, как прежде, и она должна услышать все сама.

— Квентин, Квентин! Подумай, что ты творишь!


[1] Псевдоним (фр.).

[2] «Philadelphia Public Ledger» (1836—1942) — до 1930-х годов самая популярная филадельфийская газета.

[3] Я умолял Дюпона прояснить во всей полноте сие зловещее заявленье; он уступил мне лишь при условьи, что я никогда не стану писать о нем публично. Если в будущем я окажусь способен поделиться откровеньями Дюпона по сему поводу, сделано сие будет гораздо более приватным манером. — Прим. К.Х.К.

[4] Строки из стихотворения «Тамерлан» (1827/28—1845), перевод И. Озеровой.

[5] Форт Макгенри — крепость на острове в бухте Балтимора, построенная в 1799 г. После войны 1812 г. использовалась как склад и военная база.

* * *

Advertisements

12 Comments

Filed under men@work

12 responses to “Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 34

  1. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 35 | spintongues

  2. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 36 | spintongues

  3. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 37 | spintongues

  4. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 38 | spintongues

  5. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 39 | spintongues

  6. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 40 | spintongues

  7. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 41 | spintongues

  8. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 42 | spintongues

  9. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 43 | spintongues

  10. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 44 | spintongues

  11. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 45 | spintongues

  12. Pingback: to be cont’d | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s