Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 35

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34

 

36

Я не стал делиться повествованьем о кончине По в судебной зале — ни в тот день, ни в какой иной. Вместо этого я принялся за работу бок о бок с Питером и стал, как ему впоследствии нравилось говорить, «неизлечимым сутягою», обнаруживая любые, даже самые крохотные несоответствия и слабые аргументы в деле против себя. В конце концов мы победили. Я, что пришлось как нельзя кстати, обрел официальное подтвержденье своей вменяемости со стороны большинства тех, кто наблюдал за всею судебною процедурой. Хотя лишь немногие поистине верили, что я таков, им пришлось признать: процесс явно сему факту свидетельствовал.

Репутация моя как оригинала с немалой юридическою жилкой упрочилась. Я вновь вошел в равное партнерство с Питером, и мы стали одной из самых преуспевающих юридических практик в Балтиморе, что специализировались на закладных, долгах и оспариваньи завещаний.

К практике нашей присоединился и третий поверенный — молодой человек из Виргинии, знаменитый своим прилежаньем, и Питер вскоре женился на равно же прилежной сестре сего господина.

Хотя полиция не разыскивала Эдвина Хоукинса в связи с постыдным нападеньем на Хоупа Слэттера, работорговец, поговаривали, заявлял, что по встрече сего человека он его непременно узнает. Но всего лишь несколько месяцев спустя после злополучного инцидента Слэттер решил, будто Балтимор становится чересчур ненадежным для его деловых предприятий, и работорговую фирму свою перенес в Алабаму, чем поспособствовал безопасному возвращенью Эдвина Хоукинса в Балтимору. Последний, тем временем, лишившись места в редакциях, взялся за чтенье книг по юриспруденции и превратился в первосортного конторщика нашей расширявшейся практики, а впоследствии, по достижении им возраста шестидесяти лет, стал поверенным и сам.

Почти через девять лет после моего последнего визита я вновь приехал в Париж с Хэтти; мы взяли с собою младшую дочь Питера Стюарта Энни. Там уже не наблюдалось того всестороннего надзора и слежки, что я некогда пережил. В некоем смысле Париж, сказать правду, стал более удобным местом, будучи столицей империи Луи Наполеона, нежели республики под водительством того же человека. Как американец, представитель нации, коя сама была республикою, ранее я представлял собою нежеланное влияние для человека, собиравшегося свергнуть эту самую форму правленья. Став же императором, Луи Наполеон обрел власть, к коей стремился, а посему более не считал нужным каждодневно ею пользоваться во всей полноте.

Балтиморские Бонапарты после встречи Жерома Наполеона с новым императором декретом последнего получили право на имя Бонапартов для всех наследников мадам Элизабет Бонапарт. Однако император не предоставил им никаких прав ни на наследованье, ни на собственность, коих мадам Бонапарт велела своему сыну добиваться. Когда несколько лет спустя Луи Наполеон скончался, ни один из обоих внуков мадам Бонапарт — статных красавцев, как она и надеялась, — императором Франции не стал. Много лет она прожила в Балтиморе — ее часто можно было видеть на улицах в черной шляпке и с красным парасолем; своего сына Бо она пережила.

Бонжур тем временем стала знаменитым членом небольшого французского общества Вашингтона — ею весьма восхищались и к ней тянулись благодаря ее независимому нраву и остроумью. Вдовою в Америке она обрела подлинную свободу. Та же, кто равно звала себя вдовою (хотя супруг ее, старший Жером Бонапарт еще был жив в Европе), мадам Бонапарт, еще многие годы находила удовольствие в наставленьи и поощреньи мадмуазель Бонжур касаемо разнообразных ков и амурных похождений, несмотря на то, что последняя обычно советам ее не внимала. Бонжур отказывалась выходить замуж вторично, хоть и переживала серьезные денежные затрудненья. При споспешестве некоторых друзей, заведенных ею благодаря мсье Монтору, она вскоре оказалась на театре и приобрела даже определенную известность как актриса, выступая в нескольких городах здесь и в Англии, после чего занялась сочинительством бульварных романов.


В тот день в зале суда я видел Огюста Дюпона в последний раз. Мы с ним обменялись лишь несколькими словами помимо тех, что я приводил выше. Полагаю, в суде тогда я пережил нечто вроде приступа ясновиденья — мне явилось некое предчувствие, что сему суждено стать нашею последней встречей. Едва толпа успокоилась, я выскользнул наружу и обнаружил Дюпона — он как раз выходил из зданья суда. Я попытался сообразить, что здесь можно сказать.

— По, — произнес я. — Это По…

В уме у меня уже складывалось некое связное и важное заявленье, кое следовало сделать пред нашим прощаньем, но теперь, оказавшись с аналитиком лицом к лицу, я даже не сумел сообразить, чем сие может стать. Я подумал о том письме Эдгара По из Ричмонда, коего так долго ожидал: оно могло бы приоткрыть мне, что он пытался устроить встречу со мною в Балтиморе; но письмо сие не пришло и теперь уже не придет никогда, однако в то утро у меня возникло почти в точности такое же ощущенье: словно оно пришло, — если о подобном вообще можно судить здраво.

Дюпон озирал окрестность с вершины лестницы — оглядывал площадь Монумента, где смеялись чему-то мужчина и женщина, а старый раб вел в поводу жеребенка, — аналитик стоял, зная, что поблизости могут оказаться те, кто видел его на улицах и способен его признать. Питер и другие поверенные призывали меня вернуться внутрь. Но то, что я увидел, я и посейчас помню с немеркнущею ясностью. Казалось, челюсть Дюпона обмякла, губы сложились, и на лицо его всползла та же странная ухмылка, кою некогда являл он портретисту, — на какой-то сумасбродный миг оно обратилось гримасою лукавства, удовлетворенья содеянным и гениальности, а затем он с сею гримасою растворился в уличной толчее.

Я никогда не переставал искать упоминаний о нем — под каким-либо вымышленным, разумеется, именем — в газетных колонках, повествующих о далеких частях света.

Иногда я был уверен, что нашел отсылку к моему старому другу, хоть он никогда и не являл себя непосредственно и, насколько мне известно, более не возвращался в Соединенные Штаты. Бывали времена, когда ко мне приходили странные предчувствия, что он неожиданно возникнет, когда нужда в нем крайне велика: например, в тот период, когда Хэтти необъяснимым манером сильно нездоровилось, или в те месяцы, когда я не мог сыскать ни следа Питера, — на войне он служил генералом, о чем в свое время много шумели.

Много лет я некоторым образом ждал. Ждал случая рассказать свою историю, историю Эдгара По, ждал, когда разум По будет наконец приоткрыт; ждал дня, когда другим потребуется то, что я открыл благодаря поэту. Я тщательно записал всю историю в своих памятных книжках — таковых потребовалось более одной, ибо я не уставал добавлять новые впечатленья. А затем снова принялся ждать — и писал еще.

Иногда я извлекал малаккскую трость из ее хранилища, дабы ощутить в руке ее тяжесть, а оставаясь в одиночестве, обнажал блистающий клинок — и вдруг начинал хохотать, думая о По: вот, щеголевато одетый, он прибывает в Балтимору, и ротанг придает уверенности каждому его шагу.

Хэтти хотелось больше разузнать о Дюпоне. Она даже завидовала своей тетке, коей посчастливилось несколько раз с ним видеться, хотя упоминать о нем при тетке Блюм было категорически воспрещено даже в ее преклонные годы. Хэтти частенько просила моей окончательной оценки его самого и его натуры. Сего я поведать ей не мог. Не был способен выразить ничего даже близко. Я хранил портрет, написанный с него столько лет назад, но то, что прежде казалось точною его копией, нынче совершенно не походило на Дюпона — да и, говоря вообще, на барона тоже. Вернее сказать — действительному взору моему оно представлялось далеко не столь похожим на того Дюпона, сколь точно сохранил его в моей памяти мысленный взор.

Но портрет, вместе с тем, висел в библиотеке «Глена Элизы», где мы с аналитиком провели вместе столько вечеров. Когда о нем заходила речь, гости мои изумлялись столь редкому человеку. В такой миг интерес к нему Хэтти сильно приугасал.

— Ведь и ты, милый Квентин, все это делал, — говорила обычно она; а затем, лишь для того, чтобы вызвать строгий мой взгляд, легко меня укоряла: — Да-да, милый. Ты.


Advertisements

11 Comments

Filed under men@work

11 responses to “Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 35

  1. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 36 | spintongues

  2. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 37 | spintongues

  3. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 38 | spintongues

  4. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 39 | spintongues

  5. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 40 | spintongues

  6. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 41 | spintongues

  7. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 42 | spintongues

  8. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 43 | spintongues

  9. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 44 | spintongues

  10. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 45 | spintongues

  11. Pingback: to be cont’d | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s