Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 43

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 | 26 | 27 | 28 | 29 | 30 | 31 | 32 | 33 | 34 | 35 | 36 | 37 | 38 | 39 | 40 | 41 | 42


Часть II

Сей эпизод следует непосредственно за частью I второй серии «Секретных глав».

Если стюард и мелкий мой соперник одержат в сем споре верх, та насущная задача, коя ожидала нас с Дюпоном по прибытии в Балтимору, могла бы оказаться под угрозою срыва.

Стюард отконворировал Дюпона в капитанскую каюту и показал своему начальнику «шифр».

— Сообщите нам, что сие значит? — стоял на своем стюард.

— Откуда ж он знает? — нетерпеливо отвечал ему я.

— Он по роду занятий переводчик, нет? — уточнил капитан.

— Был им, — подтвердил я.

— И вы не станете спорить, что на борту он — умнейший человек? — спросил стюард.

— Истинно так.

— Тогда, если он сего не писал, он сможет сказать нам, что сие значит. А если не скажет, сие может значить лишь то, что он сие и написал!

Пока я выслушивал сию путаную логическую цепочку, Дюпон встал, откланялся и вышел из капитанской каюты вон.

Здесь я должен прибавить пару слов о том, отчего страхи и подозренья стюарда касаемо нас с Дюпоном никак не утишались. Непосвященным наблюдателям аналитик представляется располагающим способностями едва ли не божественными — либо же демоническими; божественными, утверждаю я, потому, что талант его для многих непостижим. Подобное возбужденье вызывают многие таланты. Представьте персону, коя, будучи прошена изобразить человека, набросает какие-то кривые геометрические формы; однако же персоны сии, лишенные способности рисовать, не считают, будто г-н Милле[1], рожденный в Гревилле в нищете, служит пособником дьявола! Мы рассуждаем так: «Я мог бы рисовать, как Милле, если бы у меня имелся талант». Различье между людьми, подобными Огюсту Дюпону, и обычными людьми точно так же естественно залегает в области умозаключенья. Даже крохотное дитя обладает зачатком каких-то умений к умозаключенью в глубинах своего сознанья, однако наше собственное знанье о сем навыке столь прискорбно мало, что мы с большею склонностью готовы приписывать его фантомам, подобным интуиции либо совпаденью, если различаем такое, что не следовало бы. Часто можно услышать о некоем субъекте, пребывающем в счастливом браке, кой исключительно в шутку ради собственного развлеченья говорит своей супруге (либо дама утверждает подобное своему мужу), что ему прекрасно известны все ее недавние скандальные похожденья на стороне. Лицо ее при этом бледнеет, тем самым являя за его шуткою истину. Сие мы считаем странным совпаденьем, хотя стоило бы пронаблюдать в сем акт умозаключенья. Умозаключатель же сознает и применяет сии способности до той степени, что чужда любому стороннему пониманью. В сем и разница.

Когда тем парижским днем вблизи еврейского кладбища Дюпон истолковал мне свои рассужденья применительно к моему происхожденью, я остался пребывать в безмолвном смятеньи. Знанье его меня отнюдь не расстроило. Но после того, как объясненье было мне представлено, я сразу же ощутил сожаленье о том, что умолял его просветить меня на сей счет. Принуждая его к объясненьям, я был безмерно алчен.

Именно потому впоследствии, при открытии безбилетного пассажира, я не стал допрашивать Дюпона касательно цепочки его рассуждений. Какова бы ни была, она принадлежала исключительно ему самому. Как у поэта нелепо допытываться, как он написал те или иные строки, — так же Дюпона не следует спрашивать, как он пришел к какому-либо умозаключенью. Однако, едва мы устроились на борту парохода «Гумбольдт», все еще осиянные пылом выдворенья безбилетника, общее возбужденье во мне, порожденное сим вопросом, возвратилось.

Ныне же мелочные подозренья Фрэнсиса едва не обратили против Дюпона все населенье корабля. Пассажиры его не замечали, члены экипажа пренебрегали им.

Примерно в это время капитан объявил, что Посейдон «поддул нам свежачком». Итогом сего благоволенья со стороны морского божества стало увеличенье скорости — что встречено было всеми с восторгом, — а также усилившееся волненье и беспрестанная качка. Многих пассажиров коснулась морская болезнь, приводившая к тошноте и вынуждавшая их не покидать своих коек за шторками.

— Я более не могу сего терпеть, — заявил я Дюпону у нас в каюте. — Недоумки! Предъявлять вам такие обвиненья!

— В одном они правы. Никто более на сем судне, за исключеньем меня, не способен сочинить приемлемую тайную записку.

— Но не вы же писали ее, мсье?

— Разумеется, нет, — отвечал Дюпон. — Однако вспомните, мсье Кларк, — буквы не имеют обыкновенья писать себя сами. Тайные символы — тоже.

— Не тревожьтесь, — сказал ему я (хотя, сказать вам правду, встревоженным он и не выглядел). — Я докажу всему «Гумбольдту», что сей шифр писали не вы!

* * *

Такова была моя возможность показать Дюпону, что я — его достойный подручный, посему его решенье взяться со мною за разрешенье кончины По было в высшей степени мудрым.

На борту судна находилась одна дама, нравом своим отличавшаяся от прочих, — некая г-жа Баррингтон. Привлекательная вдова лет под сорок, несколько раз она благоприятно отзывалась о Дюпоне в пределах моей слышимости и в пику прочим нашим попутчикам была с ним крайне любезна. Подлинную его натуру она могла разглядеть с такою же легкостию, с какой остальные полагали в нем злокозненность. Полагаю, мы с г-жой Баррингтон обладали полным сродством душ. Нам были ведомы все Дюпоны этого мира, тогда как прочие зрели в них лишь призраков своих утраченных возможностей. Нам с нею вместе было удобно — сей дар у нас был общим, дар виденья.

Я никогда в жизни не просил никаких способностей. То, что они у меня имеются и я умею их понять, — отчасти моих собственных рук дело.

С другой же стороны, я откровенно их ценю — именно в то время, когда применяю их, я более всего ощущаю, кто я таков. Отдельно, иными словами, от всех прочих. Большинство же лишь тщится осознавать, насколько они подобны остальным, и поддерживать сие подобье. Именно поэтому они не способны отличить обыденное от исключительного — ни в искусствах, ни в театре, ни в беллетристике, ни в характерах своих сограждан. Именно сим большинство людей пытается обзавестись широтою взгляда. Я же никогда не стремился увидеть все до единого произведенья искусства, все до единой дорические колонны всех до единого великих строений хоть сколько-нибудь достойной конструкции. Сие — работа каталогизатора. Если мне случалось входить в музей размерами с Лувр, дар мой подводил меня к единственно выдающейся работе в каждом его массивном отделе, хотя большинству зевак все они представлялись более-менее одинаковыми. Сие — самый достойный навык, находящийся в моем попеченьи. И он ни разу меня не подводил. Непоследовательность — вот тот недостаток, от коего природа меня благосклонно избавила.

Даже величайшему на земле гению потребен тот, кто станет в него верить и за ним наблюдать; и Огюст Дюпон не был здесь исключеньем. Быть может, кое-кто из нас сумел сделать то же самое для Эдгара По пред тем, как он умер, — заставил его поверить, будто признанью его откроется еще одна возможность.

Я сидел с г-жою Баррингтон на диване в главном салоне и изливал ей свою озабоченность.

— Не доверяю я этому Фрэнсису, господин Кларк, — сказала она.

— Я не желаю, чтобы мсье Дюпон полагал, будто я не способен помочь ему в неприятностях. Его уверенность во мне крайне важна.

— Что же до господина Бейли… — Г-жа Баррингтон огляделась и дождалась, пока единственный пассажир, сидевший с нами в салоне, не выйдет на палубу, чтобы закурить свою сигару. — Касаемо господина Бейли. После того, как господин Фрэнсис поприветствовал эту кошмарную госпожу Бейли, я видела Фрэнсиса в коридоре — он спорил о чем-то с господином Бейли.

— Должно быть, Бейли слыхал, что Фрэнсис путается с его женой, и устроил ему выволочку.

— Я бы тоже так подумала. Вот только мне издали показалось, что говорит по большей части господин Фрэнсис, а господин Бейли только стоит и таращится на него, — сказала она.

— Странно. И чего ради Фрэнсису понадобилось что-то втолковывать Бейли? Я бы решил, что он всеми силами своими должен его избегать.

— И вот еще что, — добавила моя собеседница, вновь оглядевшись. — Сего я никому больше не показывала, господин Кларк.

Она извлекла небольшой квадратик бумаги, чернила на коем были смазаны. Оторвали его от листа плотной и тяжелой бумаги для писем. Разобрать на нем можно было лишь несколько слов — их я прочел с интересом.

— Вы нашли сие у каюты Фрэнсиса? — с надеждою спросил я.

— Нет. На палубе.

Позднее в тот день я обошел снаружи всю корабельную надстройку, тихонько заглядывая за шторки кают. Удовлетворив свое любопытство, на следующее утро после завтрака я подошел к стюарду и попросил его позволить мне взглянуть на шифр еще раз. Стюард оценивающе оглядел меня:

— Я знаю, что вы в нем увидите, во всяком случае.

— Мне под силу многое, чего вы не ожидаете, как вы помните, — отвечал я, намекая на безбилетного пассажира, коего, как полагал стюард, я обнаружил в начале нашего путешествия.

Наконец стюард смягчился и провел меня в капитанскую каюту, где вручил мне клочок бумаги.

— Ну? — спросил он.

Я не ответил.

— Я так и думал. Ну что такой человек, как вы, способен в сем разглядеть?

— Да, вы были вполне правы, — сказал я, скрывая восторг. — Я ничего в нем разобрать не могу.


[1] Жан Франсуа Милле (1814—1875) — французский живописец и график. Реалистически изображал крестьянскую жизнь, часто с социально-критическим оттенком.


Advertisements

3 Comments

Filed under men@work

3 responses to “Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 43

  1. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 44 | spintongues

  2. Pingback: Мэттью Пёрл–Тень Эдгара По 45 | spintongues

  3. Pingback: to be cont’d | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s