Carson McCullers – The Ballad of the Sad Café 12

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11


Так вот и вернулся Марвин Мэйси из исправительного дома. Ни единая живая душа в городке ему не обрадовалась. Даже миссис Мэри Хэйл, женщина добрая, вырастившая его с любовью и заботой, — даже старенькая приемная мать при виде его выронила из рук сковородку и заплакала. А Марвину Мэйси все божья роса. Сел на задних ступеньках дома Хэйлов, струны гитарные лениво перебирает, а когда ужин сготовился, растолкал детишек малых в том доме и наложил себе полную тарелку, хоть кукурузных лепешек и белого мяса всем едокам и так едва-едва хватало. Поев же, устроился на самом лучшем и тепленьком спальном месте в парадной комнате, и дурные сны его всю ночь не мучили.

А мисс Амелия кабачок в тот вечер открывать не стала. Заперла все двери и все окна очень тщательно, и больше их с Братишкой Лаймоном не видели — только лампа в ее комнате всю ночь горела.

Марвин Мэйси принес с собой злую удачу — с самого начала, как и можно было ожидать. На следующий день погода вдруг резко поменялась, обрушилась жара. Даже спозаранку мучила липкая духота, ветерок веял гнилой вонью болотной, а острое пронзительное комарье опутало весь фабричный пруд. Не по сезону такое, хуже, чем в августе, — много убытка эта погода причинила. Ибо все в округе, у кого чушки были, последовали примеру мисс Амелии и забили своих днем раньше. А какая ж колбаса такую погоду выдержит? И через несколько дней повсюду витал запашок испорченного мяса, точно дух ненужного разорения. А еще хуже — семейство собралось вместе у самого шоссе на Форкс-Фоллз, свинины поело, и умерли все до единого. Ясно, что кабанчик им заразный попался, но кто ж скажет, опасно все остальное мясо есть или нет? Люди просто разрывались — так им хорошей свининки попробовать хотелось, и так они смерти боялись. Настало время порчи и смятения.

А причине всему — Марвину Мэйси — и горя мало. Ни стыда ни совести у человека — повсюду его видали. В рабочие часы вокруг фабрики отирался, в окна заглядывал, а по воскресеньям надевал свою красную рубаху и расхаживал взад-вперед по дороге с гитарой. По-прежнему красавчик — волосы каштановые, губы алые, плечи широкие да сильные; да только зло в нем теперь пересиливало знаменитостью красоту его, и ничего он не добился. И зло это не только грехами, что он совершил, измерялось. Правда это — ограбил он те три заправки. А до того губил нежнейших барышень в округе, да еще и смеялся над ними. Любые нечестивые делишки можно было ему предъявить, но помимо тех преступлений, в которых был виновен, липла к нему некая тайная мерзость — точно вонь смердящая. И вот еще что — он никогда не потел, даже в августе, а это уже знак, над которым стоит поразмыслить.

Теперь обитателям города казалось, что стал он еще опаснее, чем прежде, поскольку в исправительном доме в Атланте научился, кажется, чары наводить. Чем иначе объяснишь, что он на Братишку Лаймона так подействовал? Ибо только взор горбуна упал на Марвина Мэйси, сделался он одержим каким-то неестественным духом. Каждую минуту только одного ему хотелось — ходить по пятам за этой тюремной пташкой, да новые глупые планы строить, как еще его внимание к себе привлечь. Марвин Мэйси же либо ненависть свою на него выливал, либо не замечал вовсе. Иногда горбун сдавался, пристраивался на перила веранды, точно больной воробышек на телеграфный провод, и сокрушался прилюдно.

— Но почему? — спрашивала, бывало, мисс Амелия, глядя на него своими косенькими глазами и сжав до боли кулаки.

— Ох, Марвин Мэйси, — стонал в ответ горбун, и сам звук этого имени сбивал его с ритма всхлипов, и он начинал икать. — Он в Атланте был.

Мисс Амелия только качала головой, и лицо ее становилось темнее и жестче. Начать с того, что она терпеть не могла никаких путешествий; тех же, кто ездил в Атланту или за пятьдесят миль от дома аж до самого океана, — те неугомонные души и вовсе презирала.

— То, что бывал он в Атланте, чести ему никакой не делает.

— Он сидел в исправительном доме, — продолжал горбун, жалкий от такого томления.

Ну как тут поспоришь с такой завистью? В недоумении своем мисс Амелия и сама не слишком-то уверенно отвечала:

— Сидел в исправительном доме, Братишка Лаймон? Так путешествием таким и хвастаться не стоит.

Все эти недели за мисс Амелией следили пристально. А она ходила повсюду рассеянно, лицо далекое-далекое, точно прихватило ее одним из снадобий. Почему-то на следующий день по приезде Марвина Мэйси закинула она в чулан свою робу и стала постоянно носить красное платье, что раньше берегла лишь для воскресений, похорон и судебных заседаний. Шли недели, и она начала предпринимать какие-то меры, чтобы прояснить обстановку. Но все ее усилия было очень трудно понять. Если ей больно было видеть, как Братишка Лаймон ходит, что приклеенный, за Марвином Мэйси по всему городу, почему ж она раз и навсегда не расставила все по местам и не сказала горбуну, что коли у него какие-то с Марвином Мэйси делишки, то пусть катится из ее дома на все четыре стороны? Это было бы легко и просто, и Братишка Лаймон бы ей покорился или же остался бы жалким один-одинешенек на всем белом свете. Только мисс Амелия, казалось, растеряла всю свою волю; ибо впервые в жизни сомневалась, какой дорожкой ей пойти. И, подобно большинству людей, оказавшихся в таком неуверенном положении, сделала так, что хуже и не бывает, — пошла по нескольким дорожкам сразу, и все они вели в разные стороны.

Кабачок открывался каждый вечер как положено, и странное дело — когда в двери враскачку вваливался Марвин Мэйси с горбуном по пятам, она его вон не выставляла. Даже наливала ему бесплатно и улыбалась при этом дико и криво. А в то же время устроила ему на болотах западню — такую ужасную, что, попадись он в нее, точно бы убился. Она позволяла Братишке Лаймону приглашать его в воскресенье на обед, а сама подножки ставила, когда он уже по ступенькам спускался. Пустилась развлекать Братишку Лаймона во все тяжкие — брала его в утомительные поездки на разные представления в далеких местах, по тридцать миль зараз на автомобиле покрывала, чтобы только свозить его на летний учительский сбор или в Форкс-Фоллз, парад посмотреть. Смутное, в общем, время настало для мисс Амелии. По мнению большинства людей, чудила она чем дальше, тем больше, и всем интересно было поглядеть, чем дело закончится.

Снова похолодало, на городок уселась зима, а ночь наставала, еще не успеет последняя смена на фабрике закончиться. Детишки спали, не снимая одежды, а женщины задирали сзади юбки, чтобы мечтательно погреться у очагов. После дождя грязь на дорогах перемерзала колдобинами, из окон домишек слабо мерцали лампы, а персиковые деревья скукожились и облетели. В темные, безмолвные ночи зимы кабачок становился теплым сердцем всего городка — так ярко светились там огни, что видать их было за четверть мили. Огромная железная печь в глубине комнаты ревела, потрескивала и наливалась красным жаром. Мисс Амелия сшила на окна красные занавески, а у заезжего торговца купила большую связку бумажных роз, которые смотрелись совсем как настоящие.

Но не только тепло, украшения и яркий свет делали кабачок кабачком. Была и более глубокая причина, почему городишке он был так дорог. И причиной той была гордость, не ведомая прежде этим местам. Чтобы понять эту новую гордость, следует держать в памяти дешевизну человеческой жизни вообще. К фабрике всегда прибивалось множество людей — но очень редко каждой семье хватало еды, одежи или навара на всех. Жизнь могла превратиться в одну нескончаемую тусклую свару — лишь бы добыть себе малость какую, перебиться с хлеба на воду. Но больше всего с толку сбивало вот что: у всех полезных вещей есть своя цена, и купить их можно только за деньги — поскольку так уж мир устроен. Ты без лишних рассуждений знаешь цену кипы хлопка или кварты патоки. А на человеческую жизнь никакого ценника не пришпилили — она и дается нам бесплатно, и отбирается неоплаченной. Чего ж она стоит? Оглянись вокруг — сплошь и рядом цена ее кажется либо слишком маленькой, либо и вовсе никакой. Часто надрываешься, потеешь, а лучше ничего не становится — вот и закрадывается в душу чувство, что стоишь ты немногого.

Новую же гордость, которую принес в это место кабачок, чувствовали все, и даже детишки. Ибо для того, чтобы в него зайти, не нужно было покупать себе обед или порцию выпивки. Холодные напитки в бутылках стоили никель. А если даже этого не мог себе позволить, у мисс Амелии имелся напиток под названием «Вишневый Сок» — пенни за стаканчик, розовый и очень сладкий. Почти все, за исключением преподобного Т. М. Уиллина, заходили в кабачок хотя бы раз в неделю. Детишкам же нравится спать в чужих домах и есть за столом у соседа: в таких случаях они прилично себя ведут и полны гордости. Вот и обитатели городка так же гордились, когда сидели за столиками в кабачке. Перед тем, как пойти к мисс Амелии, они мылись и очень вежливо скребли подошвами о порог, входя внутрь. И там хотя бы на несколько часов горькое знание того, что стоишь ты в этом мире немного, могло притихнуть.

Особую пользу приносил кабачок холостякам, неудачникам и чахоточным. И вот здесь следует заметить, что имелись все причины подозревать: Братишка Лаймон болел чахоткой. Сама яркость его серых глаз, настойчивость, разговорчивость, сам его кашель — все это были верные признаки. Помимо этого, есть поверье, что между горбатой спиной и чахоткой существует какая-то связь. Но стоило лишь намекнуть об этом мисс Амелии, как она впадала в неистовство: отрицала симптомы с горькой яростью, а сама втихомолку потчевала Братишку Лаймона горячими компрессами на грудь, «Средством от Крупа» и тому подобным. А в ту зиму кашель у горбуна стал еще хуже, и время от времени даже в холодный день покрывался он тяжелым потом. Однако и это не мешало ему липнуть к Марвину Мэйси.

С утра пораньше он уходил из дому, шел к задней двери домишки миссис Хэйл и там все ждал, ждал и ждал — Марвин Мэйси не любил просыпаться рано. Горбун стоял под окнами и тихонько звал. Голосок у него был, как у тех детишек, что сидят терпеливо на корточках перед крохотными норками в земле, где, как они верят, должны жить жуки-скакуны, ковыряются в них соломинками от веников и зовут — жалобно так: «Жук-скакун, жук-скакун, улетай на небо, там твои детки кушают конфетки. Жучиха-скакуниха, жучиха-скакуниха, выходи на белый свет, дом твой горит, деткам выйти велит». Вот таким вот голоском — печальным, льстивым и обреченным — звал каждое утро горбун Марвина Мэйси по имени. Когда Марвин Мэйси наконец выходил на белый свет, Братишка Лаймон плелся за ним по всему городу, а иногда они вместе пропадали на целый день в болотах.

Мисс Амелия же продолжала делать самое худшее в своей жизни — идти по нескольким дорожкам сразу. Когда Братишка Лаймон уходил из дома, она не звала его обратно, а только стояла посреди дороги и смотрела потерянно вслед, пока он не скрывался из виду. Почти каждый день Марвин Мэйси заявлялся вместе с горбуном к обеду и ел за ее столом. Мисс Амелия открывала консервированные персики и стол хорошо накрывала — ветчина или курица, большие миски жареной мамалыги, зимний горошек. Это правда, что как-то раз мисс Амелия попыталась Марвина Мэйси отравить — но произошла ошибка, тарелки перепутали, и отравленное блюдо она съела сама. Это дало о себе знать быстро — еда чуточку горчила, и в тот день мисс Амелия обед так и не доела. Только сидела, откинувшись на спинку стула, щупала мускулы и поглядывала на Марвина Мэйси.

Каждый вечер Марвин Мэйси приходил в кабачок и усаживался за самый лучший и большой стол — тот, что стоял в центре комнаты. Братишка Лаймон приносил ему выпить, за что тот не платил ни цента. Марвин Мэйси же отмахивался от горбуна, как от гнуса болотного, и не только благодарности никакой не выказывал за подобные услуги, но если горбун попадался ему под ноги, бывало, смазывал его тыльной стороной ладони или говорил: «Пошел вон, Калека, — я тебе волосенки-то пообщипаю». Когда такое случалось, мисс Амелия выходила из-за прилавка и приближалась к Марвину Мэйси очень медленно, стиснув кулаки, а ее странненькое красное платье нелепо хлопало по костлявым коленям. Марвин Мэйси тогда тоже сжимал кулаки, и ходили они долго и грозно друг вокруг дружки. Однако, хоть все и глядели на них во все глаза, затаив дыхание, ничего из этого не выходило. Ибо время драки еще не созрело.

И еще одна причина есть, по которой ту зиму помнят до сих пор и по-прежнему говорят о ней. Великая вещь случилась тогда. Проснулись люди второго января и увидели, что весь мир вокруг совершенно преобразился. Маленькие дети несмышленые в окна выглянули и пришли в такое замешательство, что расплакались. Старики в память заглядывали, но ничего подобного такому явлению в этой местности не припоминали. Ибо в одну ночь — снег выпал. В самые темные часы после полуночи на городок начали падать смутные снежные хлопья. К заре всю землю покрыло, и странным снегом этим занесло рубиновые окна церквушки и выбелило крыши. От снега весь городок стал каким-то искаженным и промозглым. Двухкомнатные хибарки фабричных оказались грязными, кособокими и вообще, казалось, готовы были рухнуть; всё почему-то потемнело и съежилось. Но сам снег — в нем светилась такая красота, которой люди здесь раньше не видали. Он не был белым, каким его представляют себе северяне; он играл мягкими оттенками голубого и серебристого, а небо казалось нежно, серебристо серым. А сонная тишь падающего снега — когда еще городок бывал так безмолвен?

Люди отозвались на снегопад по-разному. Мисс Амелия, выглянув в окно, задумчиво пошевелила босыми пальцами и собрала потуже на шее воротник ночнушки. Она постояла у окна какое-то время, а затем принялась закрывать ставни и запирать все окна в доме. Закрыла всё, зажгла все лампы и сурово уселась за стол с миской жареной овсянки. Причина была не в том, что мисс Амелия испугалась снегопада. Просто она не могла сразу высказать свое мнение об этом новом событии, а если она точно и определенно не понимала, что по этому поводу думает (как бывало почти всегда), то предпочитала не обращать на него вообще никакого внимания. За всю ее жизнь снег не падал в этих местах ни разу, и она никогда и никак о нем прежде не задумывалась. Но если бы она признала этот снегопад, пришлось бы принимать какое-то решение, а в те дни смуты в ее жизни и так хватало. Поэтому она мыкалась по мрачному дому, освещенному лампами, и делала вид, что ничего не происходит. Братишка Лаймон, напротив, подскакивал в дичайшем возбуждении, и когда мисс Амелия отвернулась, чтобы положить ему в тарелку завтрак, тихонько выскользнул наружу.

А Марвин Мэйси снегопад присвоил. Он сказал, что знает снег, видел его в Атланте, и по тому, как он расхаживал в тот день по городку, можно было подумать, что он — хозяин всех снежинок до единой. Он глумился над детишками, которые робко выползали из домов, набирали горстями снег и пробовали его на вкус. По дороге с бешеным лицом промчался преподобный Уиллин — он напряженно думал, пытаясь вплести снегопад в свою воскресную проповедь. А большинство людей оробели и радовались этому чуду; они беседовали между собой приглушенно и говорили «спасибо» и «пожалуйста» чаще, чем нужно. Несколько слабаков, конечно, потеряли силу духа и наклюкались, но таких было немного. Для всех это был большой повод, и многие считали деньги и собирались в тот вечер в кабачок.

Братишка Лаймон бродил за Марвином Мэйси весь день, лишь подкрепляя его заявку на снег. Он изумлялся, что снег не падает, как дождь, рассматривал сонно и нежно падавшие хлопья, пока у него не закружилась голова, и он не начал спотыкаться. А как он гордился собой, нежась в славе Марвина Мэйси, — такова она была, что многие не могли удержаться и окликали Братишку Лаймона:

— «Ого! — сказала муха на ступице колесницы. — Да от нас пыль столбом».

Мисс Амелия обед подавать в тот день не собиралась. Но когда в шесть часов на веранде раздались шаги, переднюю дверь все же осторожно приоткрыла. Там стоял Хенри Форд Кримп, и хотя еды не было, она впустила его, усадила за стол и дала выпить. И другие пришли. Вечер был синий, резкий, снег уже не падал, но с сосняков дул ветер и сметал с земли хрупкие буранчики. Братишка Лаймон вернулся уже после темна, а с ним и Марвин Мэйси, и в руках у него были жестяной чемодан и гитара.

— Уезжать собрался? — быстро спросила мисс Амелия.

Сначала Марвин Мэйси согрелся у печки. Потом уселся за свой столик и тщательно заточил небольшую щепочку. Поковырялся в зубах, то и дело извлекая щепочку, разглядывая ее и вытирая кончик о рубаху. Ответить он даже не побеспокоился.

Горбун посматривал на мисс Амелию за прилавком. В лице его не было больше никакой мольбы — напротив, он казался очень уверенным в себе. Руки заложил за спину, уши на голове торчали довольно самонадеянно. Щеки его разрумянились, глаза сверкали, а одежда вымокла насквозь.

— Марвин Мэйси немного погостит у нас, — сказал он.

Мисс Амелия и слова поперек не сказала. Лишь вышла из-за прилавка постоять над печкой, точно от такого известия ей стало очень холодно. Не скромно грела она себе спину, как прилюдно делает большинство женщин — подняв юбки лишь на дюйм-другой. Ни грана скромности не было в мисс Амелии, и часто казалось: она забывает, что комнате — мужчины. Вот и теперь красное платье она поддернула довольно высоко сзади, когда стояла и грелась, поэтому всем, кому хотелось, открылась часть сильной волосатой ляжки. Голову она склонила на одну сторону и заговорила сама с собой, кивая и морща лоб, и в голосе ее звучали обвинение и упрек, хотя слов было не разобрать. А горбун с Марвином Мэйси тем временем отправились наверх, в гостиную со степной травой, с двумя швейными машинками, в уединенные комнаты, где мисс Амелия прожила всю свою жизнь. В кабачке было слышно, как они грохочут, раскладывая вещи Марвина Мэйси и устраивая его поудобнее.

Так вот Марвин Мэйси и навязался в дом мисс Амелии. Сначала Братишка Лаймон, уступивший ему свою комнату, спал на диване в гостиной. Но снегопад плохо на него подействовал — он сильно простыл, простуда перешла в зимнюю ангину, поэтому мисс Амелия уложила его на свою кровать. Диван в гостиной оказался для нее слишком короток, ноги свешивались с края, и она частенько скатывалась на пол. Наверное, от такой нехватки сна в голове у нее помутилось — что бы ни замысливала она против Марвина Мэйси, все обращалось на нее же. Попадала в собственные силки и оказывалась в одном жалком положении за другим. Но Марвина Мэйси из дому не выгоняла, поскольку боялась, что останется совсем одна. Пожив хоть раз с другим человеком, мука смертная — жить одному. Безмолвие комнаты в отсветах очага, когда вдруг перестают тикать часы, нервные тени в пустом доме — уж лучше пустить на постой смертного врага, чем этот ужас одинокого житья.

Снег продержался недолго. Вышло солнце, и за два дня городок стал, как прежде. Мисс Амелия дома не открывала, пока не стаяла последняя снежинка. А потом устроила большую уборку, проветрила все на солнышке. Но до этого первым делом, выйдя снова во двор, привязала она веревку к самой толстой ветке персидской сирени, а к концу веревки привязала джутовый мешок, набитый песком. Такую вот боксерскую грушу себе сделала и с того дня каждое утро выходила во двор упражняться. Дралась-то она и так отлично — в ногах тяжеловата, но разные гадкие захваты и приемы, что знала она, это покрывали.

В мисс Амелии, как уже говорилось, росту было шесть футов два дюйма. Марвин Мэйси — на дюйм короче. По весу они были примерно равны — оба около ста шестидесяти фунтов. Преимущество Марвина Мэйси было в лукавстве всех его движений и крепости груди. На самом деле, если снаружи посмотреть, у него-то шансов, в общем, было больше. Однако почти все в городке ставили на мисс Амелию; едва ли нашелся бы человек, кто решится поспорить на Марвина Мэйси. В городке помнили большую драку между мисс Амелией и адвокатом из Форкс-Фоллз, который пытался ее надуть. Здоровенный рослый парняга был, но когда она с ним покончила, жив был лишь на четверть. И не только своим боксерским талантом она всех поражала — она лишала противника силы духа, корча ужасные рожи и издавая яростные вопли, так что даже у зрителей иногда душа в пятки уходила. Храброй была, настойчиво молотила по утрам свою грушу, да и правда сейчас была на ее стороне. Поэтому люди в нее верили и ждали. Конечно, день боя никто не назначал. Просто знаки слишком ясные, чтобы их проглядеть.

А горбун в это время расхаживал везде с личиком сморщенным и довольным. Ведь умно и тонко это он между ними кашу заварил. Постоянно Марвина Мэйси за штанину дергал, чтобы к себе внимание привлечь. А иногда и за мисс Амелией по пятам шлендал — да только чтобы посмеяться над ее неуклюжей походкой длинноногой; глаза к переносице скашивал, все движения ее копировал так, чтоб выглядела уродиной. И нечто настолько кошмарное во всем этом сквозило, что даже самым глупым посетителям кабачка, Мерли Райану, к примеру, смеяться было не с руки. Один Марвин Мэйси левым углом рта скалился да хмыкал. Мисс Амелия же, когда такое случалось, разрывалась между двумя чувствами. Глядела на горбуна с бессильным гнетущим упреком — а потом поворачивалась к Марвину Мэйси, стискивая зубы.

— Кишки порвешь! — резко говорила она.

А Марвин Мэйси на это лишь гитару свою брал с пола, где та валялась под стулом. Голос у него был влажный, склизкий, поскольку во рту всегда собиралось много слюны. И песенки, что пел он, скользили из горла медленно, гладкими угрями. Сильными пальцами он перебирал струны — изысканно и умело, а что бы ни пел — все и соблазняло, и раздражало. Такого обычно мисс Амелия вынести уже не могла.

— Кишки порвешь! — повторяла она, срываясь на крик.

Да только у Марвина Мэйси всегда был готов для нее ответ. Он накрывал ладонью струны, дрожащие отзвуки пригасить, и отвечал медленно, уверенно и нагло:

— Вопи-вопи. Все на тебя же и отскакивает. Гавкай!

И мисс Амелия лишь стояла перед ним беспомощно, поскольку никто еще пути из такой ловушки не изобрел. Не могла она криком ругаться так, чтобы на нее все отскакивало. Обставил он ее, ничего тут не поделаешь.

Так вот все и тянулось. Что по ночам между ними происходило в верхних комнатах — никому не ведомо. Но в кабачок каждый вечер все больше и больше народу набивалось. Еще один столик пришлось внести. Даже Отшельник — полоумный по имени Рэйнер Смит, ударившийся в болота много лет назад, — прознал что-то о таком положении дел и вышел как-то ночью поглядеть в окна да поразмыслить над сборищем в этом ярком кабачке. А самое главное наступало каждый вечер, когда мисс Амелия и Марвин Мэйси сжимали кулаки, все подбирались и друг на друга яростно зыркали. Причем не после ссоры какой-то особенной такое начиналось, а таинственно накапливалось само по себе, точно каждого подхлестывало природное чутье. В кабачке тогда становилось очень тихо — так тихо, что слышно, как шуршит сквознячок в бумажных розах. И каждую ночь стояли они к драке наизготовку чуть дольше, чем в предыдущую.


Advertisements

4 Comments

Filed under men@work

4 responses to “Carson McCullers – The Ballad of the Sad Café 12

  1. Pingback: Carson McCullers – The Ballad of the Sad Café 13 | spintongues

  2. Pingback: Carson McCullers – The Ballad of the Sad Café 14 | spintongues

  3. Pingback: Carson McCullers – The Ballad of the Sad Café 15 | spintongues

  4. Pingback: our regular news | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s