Queer 12

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11

а теперь обещанный бонус. эта статья была призвана сопровождать публикацию в МЖ и сопроводила – но не полностью. вот она целиком впервые. для удобства чтения я порезал ее на куски, но она представляет собой сплошной текст. примечания везде – автора, кроме ссылок на публикации на русском. наслаждайтесь

Джейми Расселл
«Пидор» Барроуза: вопреки парадигме

В письме своему другу, литературному агенту и бывшему любовнику Аллену Гинзбергу в 1952 году Барроуз жалуется на решение издателей назвать его второй роман «Педиком» вместо «Пидора». В недвусмысленных выражениях он инструктирует Гинзберга, как диктовать свои условия редакторам «Эйс Букс»:

«Слушай сюда — скажешь [Карлу] Соломону, что я не возражаю, когда меня называют пидором. Т.Э. Лоренс и всевозможные правильные парни (умею я словечко ввернуть, да?) были пидорами. Но я ему яйца оторву, если меня назовут педиком. Именно это я и пытался передать… э-э, то есть, донести — разницу между нами, сильными, мужественными, благородными, и подскакивающим, приседающим расфуфыренным хуесосом. Захристаради, должна же девушка на чем-то упереться, а не то издатели налетят на нее и насуют своих биографических предисловий ей в жопу».

Строгое разграничение гендерного поведения в этом фрагменте поразительно, хотя тон его в то же самое время — игрив и почти пародиен. Барроуз проводит различие между, на его взгляд, двумя совершенно разными типами гомосексуального самоосознания — «педиком» и «пидором»[1]. Намеки на женоподобие в манере «подскоков» и «приседаний» у «расфуфыренного» педика приводят лишь к сексуальной пассивности (по мере того, как он становится хуесосом, а не человеком, у которого сосут хуй)[2]. В сравнении, у Барроуза определение «пидора» предполагает личность гея, претендующую на маскулинное наследие, вплоть до похождений Т.Э. Лоренса. Такая смена значений, вместе с тем, влечет за собой некоторую степень радикализма. Лоренс Аравийский и «всевозможные правильные парни», вероятно, и были маскулинно-идентифицировавшимися геями, но открыто признавать собственный гомосексуальный потенциал — само по себе подрывной акт. Как это застенчиво признает и сам Барроуз: «умею я словечко ввернуть, да?». Просто ли говорит он здесь о своем литературном мастерстве или отмечает «превращение» (смену значения) типичного американского «парня из толпы» в гомосексуального «правильного парня»? В послевоенной Америке «превращение», вызванное предположением, что гомосексуалисты вообще могут быть мужественными, явилось радикальным вызовом гендерным стереотипам, доминировавшим с конца XIX века.

Несмотря на все негодование по поводу предложения Соломона, собственная роль Барроуза как «сильного, мужественного и благородного» подрывается этой кэмповой застенчивостью. Напускное сомнение — замена «передать» на «донести» — и описание себя как «девушки» представляется более последовательным для женственной театральности, нежели для мужской переписки. Этот подрыв маскулинного статуса достигает высшей точки в метафорической позиции сексуальной пассивности, которую он принимает в тот момент, когда становится жертвой изнасилования со стороны издателей. Иерархия гендерных самоопределений, на которой это покоится, явна: «девушка» всегда жертва, если не решит за себя постоять (не превратится в мужчину). Феминизирующего насилия можно избежать только яростной (маскулинной) местью.

Биографическое предисловие, которым, как опасается Барроуз, его могут атаковать, выступает яблоком раздора. Замечания Барроуза указывают на то, что он не уверен, как именно следует зафиксировать свое индивидуальное своеобразие на бумаге:

«Теперь что касается этой биографической штуки — я не могу ее написать. Она слишком обща, и я понятия не имею, чего им нужно. Они вот такое имеют в виду? “Я работал (не в порядке перечисления) подавальщиком полотенец борделя в Каламазу, служителем в уборной, мужчиной-проституткой и стукачом на полставки. В настоящее время проживаю в переоборудованном писсуаре с гермафродитом и некоторым количеством котов […]” Такую фигню, что обычно печатают на задней странице обложки?»

Как и в случае с семиотической проблемой по поводу гомосексуального самоопределения, здесь весь вопрос упирается в различные регистры, существующие в гей-субкультуре и гетеросексуальном мире; биографическая справка для книги с таким прямолинейным названием, как «Пидор» (или, спорным образом, «Педик»), в Америке 50-х годов должна была бы быть достаточно сенсационной, чтобы удовлетворить ожидания публики. Гиперболический антагонизм предложенного наброска биографии показывает, что Барроуз сознавал: читатели, скорее всего, создадут собственный образ этого автора-пидора, который, без сомнения, окажется неточно, пародийно экзотическим. Насилие издателей таким образом кажется попыткой регулирования этого самоопределения: наивное отношение Соломона к названию и его настойчивые требования поместить на обложку биографическую справку можно истолковать как неуклюжие потуги гетеросексуального издателя иметь дело с такой диковиной, как открыто гомосексуальный автор.

Спор о названии и биографической справке дает понять, что Барроуз разрывается между двумя противоположными представлениями о самом себе как гомосексуале: его собственной убежденностью в том, что он «сильный, мужественный и благородный» пидор, и стереотипами гомосексуальности, обуславливающими реакцию издателей. Это ощущение нестабильности усугубляется собственным эпистолярным дискурсом Барроуза; несмотря на признания в маскулинности, язык, которым он пишет это письмо Гинзбергу, противоречит гетеросексуальному маскулинному регистру: он называет Гинзберга «любименьким», пишет: «ПЛЮХ. Вот огромный поцелуйный чмок моему любимому агенту» и просит его «переведи меня на все языки, на какие только возможно. От этого я почувствую себя так восхитительно интернационально». Таким образом, письмо это одновременно предлагает на первый взгляд строгое определение гендерных различий, мотивирующих два противостоящих прозвища«педик» и «пидор», но одновременно смешивает обе позиции, постоянно переходя из одной крайности в другую.

Современная гендерная теория гомосексуальности трактует такую текучесть как намеренный акт политического сопротивления фиксированным категориям гендерного самоопределения, налагаемым на личность гея дискурсами гетеросексуальной доминанты. Джудит Батлер, к примеру, толкует заимствования женского мужским (или наоборот) как эмансипационные подрывные действия двух знаков, не имеющих предискурсивной реальности:

«Когда гейский ресторан по соседству закрывается на каникулы, владельцы вешают объявление: “Она переработалась, ей нужно отдохнуть”. Это очень гейское заимствование женского призвано умножить количество вероятных точек приложения термина, выявить произвольные отношения между знаком и означаемым, дестабилизировать и мобилизовать объявление»[3].

С такой точки зрения, постоянные соскальзывания Барроуза из мужского в женский регистры и идентификации можно прочесть как именно такую дестабилизацию гетеросексуальных гендерных конструктов, намеренный акт политического сопротивления, бросающего вызов гендерному и сексуальному мифу в качестве предискурсивных «знаков» посредством игривого заимствования и действий, разрушающих гендерно-сексуальную стабильность. Тем не менее, очевидным станет то, что гендерная текучесть в ранних текстах Барроуза в 50-е годы не предшествует современным понятиям о «гендерном помешательстве», а, скорее, является признаком смятения, которое испытывала личность гея в тот период, когда гомосексуальное самоопределение жестко регулировалось.

Такой подход к текстам Барроуза 50-х годов означает отрыв от доминирующего акцента исследований последних лет, например Дэвида Саврана и Тимоти С. Мёрфи, которые последовательно игнорируют важность признания того факта, что мужские персонажи у Барроуза всегда гомосексуальны. При чтении текстов Барроуза сквозь призму истории и теории гомосексуальности становится очевидным, что фрагментация мужской личности, постоянно изображаемая в текстах 50-х годов — вовсе не позитивный и приносящий удовольствие акт и не стратегия политического сопротивления. Скорее, эта шизофреническая фрагментация служит признаком подчинения личности гея гетеросексуальной доминанте.

Перепутанные регистры письма Барроуза Гинзбергу показывают, до какой степени американская гей-субкультура 50-х годов определялась и выражалась терминами женоподобной парадигмы мужской гомосексуальности. Широкое навязывание женоподобной модели — посредством популярных, юридических, медицинских и психоаналитических дискурсов — привело к попытке представить мужскую личность гея «шизофреником», поскольку его маскулинная личность узурпировалась требованием выступать в роли женщины. Ненависть Барроуза к женоподобным гомосексуалистам служит показателем его неудовлетворенности самóй женственной моделью и осознания ее роли как инструмента регулирования и маргинализации. Оговорки его письма, тем не менее, отражают проблемы, с которыми сталкивались гомосексуалисты того периода, убежденные, что их самоопределение противоположно самоопределению «педиков»; маскулинная гей-личность, к которой стремился «Пидор», еще не установилась.

Ниже будет показано центральное место отношений между «педиком» и «пидором» в текстах Барроуза 50-х годов. Тексты этого периода как раз пытаются очертить, обойти и опровергнуть регулирование гомосексуального самоопределения, намеченное в семиотическом споре по поводу названия «Пидора». Если мы контекстуализуем Барроузовское представление гомосексуальности на фоне послевоенных американских дискурсов о сексуальности, станет понятен и весь масштаб его фрустрации, отразившийся в этом письме Аллену Гинзбергу.

Один из самых поразительных факторов карьеры Уильяма Барроуза — его позднее начало как романиста. Когда Барроуз опубликовал в 39 лет свой первый роман, он уже был гораздо старше своих друзей и современников бит-поколения. Одним из результатов такой необычной ситуации оказалось сравнительно скромное количество биографических свидетельств раннего периода жизни Барроуза. В нашей интерпретации его сексуальной истории это более всего очевидно. Биографы Барроуза положили много трудов, чтобы нанести на карты эту неведомую территорию, однако факт остается фактом: сам Барроуз всегда оставался примечательно молчалив в том, что касалось модусов гомосексуального существования в Америке 30-40-х годов. А это особенно обескураживает, учитывая разнообразие американской гей-жизни между двумя войнами.

Но даже без пространных авторских экскурсов в жизнь гомосексуалистов до начала Второй Мировой войны становится очевидно, что Барроуз осознавал, до какой степени его желания выбиваются за «нормальные» рамки американской сексуальности. Возьмем, к примеру, его автобиографический рассказ «Палец», в котором описывается ампутация его мизинца садовыми ножницами[4]. Барроуз проделал этот членовредительский «трюк Ван-Гога» в 1940 году, отчаянно пытаясь завоевать расположение своего любовника Джека Андерсона. В «Пальце» альтер-эго Барроуза Ли воспроизводит этот акт. Показательно, тем не менее, то, что в версии Ли Джек Андерсон превращается в девушку, «такую глупую, что я не могу произвести на нее никакого впечатления». Читателю остается гадать, намекает ли подмена безответной гей-любви привычной историей об отношениях мальчика и девочки на неловкость, которую испытывает Барроуз или Ли от гомосексуальных истоков рассказа.

Все ранние работы Барроуза пронизывает определенное ощущение: Америка 40-х и 50-х годов не позволяла ему вести тот образ жизни, которого он желал. История экспатриации Барроуза начинается в конце 40-х годов, когда он с семьей пересекает границу Восточного Техаса с Мексикой. Этим переходом границы начался период изгнания, во время которого он несколько следующих десятилетий путешествовал по Южной Америке, Северной Африке и Европе. Письма того периода показывают, насколько он был озабочен поисками той свободы, которую стеснительно облекал в понятия американского фронтира, но которой, что важно, сама Америка предоставить ему не могла.

В письмах Керуаку и Гинзбергу в 1950 г. Барроуз сокрушается о состоянии своей родины: «Глядя на все отсюда, прямо не знаю, захочется ли мне когда-нибудь возвращаться в Штаты… Что же произошло с наследием нашего славного фронтира, когда никто не совал нос в чужие дела?». Восхваляя «общую атмосферу свободы от вмешательства извне» в Мексике, Барроуз внятно и неоднократно связывает свой опыт надеющегося только на себя предпринимателя-одиночки с былой американской традицией фронтира: «Эта страна здесь (я имею в виду Мексику и южнее) — примерно то же, чем были США в 1889 году или около того».

Как предположил Оливер Харрис, самым важным стимулом экспатриации Барроуза стала невыносимость «социального положения наркомана и гомосексуалиста» в Соединенных Штатах[5]. Вместе с тем, хотя критики потратили немало усилий на описание и документирование наркотического и наркоманского опыта Барроуза в послевоенные годы, масштаб «невыносимости социального положения» гомосексуалиста и его влияние на работу Барроуза обсуждались редко. Сами письма показывают, насколько важен был для Барроуза идеал сексуальной свободы. Описывая свою сексуальную встречу с мальчиком в Лиме в 1953 году, Барроуз говорит Гинзбергу: «Теперь ты должен понять: это обычный перуанский мальчишка, не пидор… Они не подавляют выражений своей нежности. Они лазят друг по дружке и держатся за руки. Если они ложатся в постель с другим мужчиной, а за деньги ложатся они все, им это, кажется, очень нравится. Гомосексуальность — просто человеческий потенциал… а ничто человеческое в Южной Америке не чуждо и не шокирует».

Сходным образом, географическое пространство Южной Америки служит Барроузу зоной, в которой становится возможным воплощать и обсуждать то, что запрещено в США. Тем не менее, в этом поиске сексуальной свободы интереснее всего — степень, до которой Барроуз остается неспособен оторваться от запретительной природы американской морали. Как мы увидим, именно эти отчетливо американские сексуальные нравы неоднократно покушаются на Барроузов поиск сексуальной адекватности, в конечном итоге ограничивая масштаб его поисков, поскольку они продолжают определять его (гомо)сексуальное «я», несмотря даже на то, что он официально вышел из сферы их влияния.

Отчасти это объясняется тем, что Барроуз продолжает глубоко интересоваться политикой, культурой и общественной жизнью бывшего отечества. Но самое важное — то, что даже в изгнании Барроуз по-прежнему остро осознает «нестерпимость общественного положения» американского гомосексуалиста. Во множестве писем он говорит о попытках Гинзберга излечить свою гомосексуальность экспериментами с психоанализом, а также комментирует книгу Доналда Уэбстера Гори «Гомосексуалист в Америке». Более того, как показывает письмо о «пидоре» и «педике», Барроуз был не в состоянии избежать психологического воздействия регулирования гомосексуальности, масштабы которого очерчены в «Пидоре», где Ли оказывается в ловушке сообщества экспатриантов, повторяющего репрессивную сексуальную и гендерную политику того мира, из которого он бежал.

Литературная карьера Барроуза началась с довольно автобиографичного романа, задокументировавшего его пристрастие к героину в 1940-е годы, — «Торчка». К тому времени, как в 1953 году роман вышел, Барроуз приступил к работе над вторым текстом, который предполагал сделать продолжением. Издатели первоначально рассматривали возможность издания второго текста — «Пидора» — под одной обложкой с «Торчком»[6]. Тем не менее, планам не суждено было сбыться, и «Торчок» появился в серии «Двойная книга» издательства «Эйс» под одной обложкой с такой же автобиографической работой Мориса Хелбранта «Агент по борьбе с наркотиками»: издательство пыталось заработать на послевоенной одержимости наркотиками и наркоманией[7]. В результате, «Пидор» увидел свет только в 1985 году, спустя тридцать лет после завершения. Барроуз всегда относился к этому тексту довольно равнодушно и якобы согласился на его издание только в виде части очень выгодного издательского пакета[8]. Несмотря на отсутствие поддержки со стороны автора, роман (хотя бы по тому направлению, которое он задал) отмечает становление Барроуза как гей-писателя[9].

Несмотря на тридцатилетний разрыв в публикации, «Торчок» и «Пидор» остаются текстами, тесно связанными друг с другом. По большей части, это результат их странного положения в каноне работ Барроуза; по сравнению с последующими текстами, первые два романа из всех текстов Барроуза ближе всего к реалистической прозе. Тем не менее, сам автор первоначально рассматривал «Пидора» как «не связанный и не отдельный от “Торчка” — вот точное описание окончательных отношений этих двух текстов». Хотя оба романа относятся к реалистической традиции, следуя опыту и переживаниям альтер-эго Барроуза Уильяма Ли на окраинах культуры (как наркомана и гомосексуалиста), в действительности, кроме этого, в них мало чего общего.

Крутая среда «Торчка» — явное заимствование из детективов Хэмметта, Спиллейна и Чэндлера того периода. Этот мир наркосделок, грабежей и стычек с полицией настолько интенсивно маскулинен, что гомосексуальность практически не упоминается — как и, собственно, любое сексуальное желание. Вместе с тем, в один из редких моментов, когда Ли позволяет своему интересу к мальчикам перевесить интерес к наркотикам, он настойчиво дает читателю понять, что считает себя «мужчиной» в отношениях с другими гомосексуалистами (что иногда подчеркивается и краткими упоминаниями о жене). Он неистово разоряется по поводу баров для голубых: «В комнате, полной педиков, у меня начинаются кошмары»[10]. В «Пидоре», тем не менее, Ли больше не маниакальный протагонист раннего романа, одержимо стремящийся лишь к следующей дозе; он вдруг становится неуверенным, отчаявшимся персонажем, которому требуется контакт с внешним миром. Это подчеркивается и сдвигом от повествования от первого лица в «Торчке» к всезнающему третьему лицу в «Пидоре». Барроуз объясняет эту перемену в предисловии к книге: «В моем первом романе “Торчок” главный герой Ли представлен цельным и самодостаточным — он уверен в себе, знает, чего хочет. В “Пидоре” у него распад личности, ему отчаянно нужен контакт с другими людьми, он совершенно не уверен в себе и цели своей жизни».

Барроуз связывает это преимущественно с острыми симптомами отказа от опиатов, с возвращением подавленного, когда эмоциональные и сексуальные реакции внезапно ошеломляют бывшего наркомана неконтролируемым натиском: «все, что раньше сдерживалось заразой, выливается наружу». Читатель предупрежден, что сдвиг в личности Ли следует рассматривать в свете его предыдущей наркомании, иначе «метаморфоза характера Ли покажется необъяснимой или психотической». В романе мало внимания обращается на реальный соскок с героина; Барроуза скорее интересует психосексуальное воздействие послеотказного состояния.

Несмотря на предположение Барроуза, что распад личности Ли — симптом завязки, быстро становится очевидным, что смятение героя — преимущественно результат его гомосексуального статуса. Во многих отношениях, роман «Пидор» можно рассматривать в рамках традиции «странствия»: Ли пускается на поиски ощущения себя в после-заразном мире. Тем не менее, паломничество это, судя по всему, обречено, ибо сопровождается непрерывной фрустрацией — отношения Ли с другими мужчинами подрывают стабильность его эго. С возвращением (гомо)сексуального желания Ли переживает фундаментальную проблему, весьма характерную для гомосексуального опыта Америки 50-х годов: то есть, популярное представление о гомосексуальном мужчине как о женственном. Этот культурный стереотип требовал, чтобы все гомосексуальные отношения сводились к пародии на гетеросексуальные пары, в которых убежденный гомосексуалист играл бы женскую, пассивную роль, а его более неоднозначный, по-своему «маскулинный» партнер (хастлер, паскудник или иным образом развращенный «нормальный» мужчина) занимается гомосексуальными актами, не поступаясь своим маскулинным/нормальным статусом и не подставляясь под обвинения в женственности[11].


[1] В своем исчерпывающем исследовании гейской субкультуры Нью-Йорка с 1890 по 1940 гг. Джордж Чонси отмечает лексический сдвиг на рубеже веков в сленге геев: «мужчины, полагавшие себя отличающимися от прочих скорее на основании своего гомосексуального интереса, нежели женоподобного полового статуса, обычно называли себя “пидорами” [queer]… Многие пидоры расценивали термины «педик» [faggot] и «гомик» [fairy] как более уничижительные, но обычно употребляли их исключительно в отношении мужчин, которые вели себя не подобающим мужчине образом». См. Chauncey, Gay New York, The Making of the Gay Male World 1890-1940 (New York: Basic Books, 1994). Барроуз, судя по всему, полагается именно на этот сдвиг значения.

[2] Тео ван дер Меер отмечает отсутствие темы феллацио в юридических дискурсах XVIII века о сексуальных привычках. Он утверждает, что феллацио считался «пороком развратников», а «феллатор», возможно, «расценивался как “активный” участник, более того — вероятно, он навязывал собственное социальное превосходство или, по крайней мере, свои распутные склонности тому, кто находился ниже его». См. «Содомия и стремление к третьему полу в начале нового времени» в книге под ред. Гилберта Хердта Third Sex, Third Gender: Beyond Sexual Dimorphism in Culture and History (New York: Zone Books, 1994). В ХХ веке активное/пассивное разграничение радикальным образом поменяло направление, вне всякого сомнения, при помощи Фройдовского эдипова толкования феллацио как замены сосания материнской груди — эмаскуляционное толкование, отказывающее феллатору в активном, мужском статусе. См. Фройд, «Некоторые психические последствия анатомического разграничения полов» в The Standard Edition of the Complete Psychological Works Of Sigmund Freud, т. 19, под ред. Джеймса Стрэйчи в сотрудничестве с Анной Фройд (Лондон, 1953-74).

[3] Judith Butler, Gender Trouble: Feminism and the Subversion of Identity (New York and London: Roudedge, 1990).

[4] Барроуз. Палец. В сб. «Интерзона», см. «Митин Журнал» №57.

[5] Burroughs, The Letters of William S. Burroughs 1945-1959, ed. Oliver Harris (1993; rpt. London: Picador, 1993).

[6] Более подробную историю этого периода и перипетий публикации см. в письмах Барроуза Гинзбергу и Керуаку весной 1952 г.

[7] Барроуз первоначально считал публикацию своей книги в одном томе с «Агентом по борьбе с наркотиками» «омерзительной идеей», хотя прочтя книгу Хелбранта, решил, что «Он не выглядит чересчур противным персонажем». Две обложки этих романов наглядно демонстрируют те проблемы, с которыми столкнулся Соломон перед публикацией «Пидора»: обе предлагают агрессивно гетеросексуальные образы мужчин, нападающих на «плохих» женщин или арестовывающих их. На обложке «Торчка» мужчина схватился с женщиной-наркоманкой; на обложке «Агента» на ту же самую наркоманку полиция надевает наручники, а она в отключке сидит в нижнем белье. Такая макулатурная упаковка с типичным упором на эротизированное насилие и садо-мазохизм была бы, вне всякого сомнения, притянута за уши при поисках подходящей обложки для «Пидора». Хелбрант посвятил свой роман «Энни, разумеется», подчеркнув собственную гетеросексуальность, а Барроуз таинственно подписал свое посвящение: «А. Л. М.» — инициалы Аделберта Льюиса Маркера (позже выведенного в «Пидоре» под именем Юджина Аллертона).

[8] Морган говорит о запоздалой публикации «Пидора» в своей биографии. Как отмечал Оливер Хэррис, «исключительная случайность» «Пидора» делает все попытки рассматривать историческое положение книги в каноне работ Барроуза проблематичными. Введение было добавлено к тексту в 1980-х годах, а кроме этого появились «новые фрагменты текста, добавленные к оригинальной рукописи в процессе редактирования, включая отрывки из современных писем». См. Хэррис, «Ты видишь вирус? Странная холодная война Уильяма Барроуза», Journal of American Studies 33.2 (1999).

[9] Наплевательское отношение Барроуза к «Пидору» можно наблюдать — среди прочего — в его интервью Филиппу Микриаммосу, см. «Последнее европейское интервью», Review of Contemporary Fiction (весна, 1984).

[10] Когда текст редактировался для повторной публикации издательством «Пенгуин» в 1970-х годах, правописание [оригинального] названия было изменено в соответствии с орфографической нормой с Junkie на Junky.

[11] Организация гомосексуальных взаимоотношений в понятиях гетеросексуальной матрицы мужского-женского, активного-пассивного освещается в работе Джейми Гау «Теории сексуального самоопределения и маскулинизация гея» в книге Coming on Strong: Gay Politics and Culture (London: Unwin, 1989) под ред. Саймона Шепарда и Мика Уоллиса. Можно предположить, что сдвиг от «Торчка» к «Пидору» состоит в том, что Ли перестает быть «гомосексуалистом от случая к случаю» (как подтверждают упоминания о жене в первой книге) и становится убежденным гомосексуалистом. Что интересно, сам Барроуз пережил такой сдвиг между сочинением этих двух романов, после непреднамеренного убийства своей гражданской жены Джоан Воллмер.


Advertisements

5 Comments

Filed under men@work

5 responses to “Queer 12

  1. Pingback: Queer 13 | spintongues

  2. Pingback: Queer 14 | spintongues

  3. Pingback: Queer 15 | spintongues

  4. Pingback: Queer 16 | spintongues

  5. Pingback: Queer finish’d, etc. | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s