Queer 14

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11 | 12 | 13


Интерес Барроуза к вызыванию этого шизофренического распада «я» достиг пика в его экспериментах с текстом в 1960-х годах. Вместе с тем, важно признавать, до какой степени этот вид самостоятельно вызванной шизофрении отличается от утраты маскулинного «я», которую переживает в «Пидоре» Ли. После «Пидора» в художественных произведениях Барроуза все большее значение начинает приобретать тот факт, что воображаемые Ли ситуации вызванной яхе шизофрении, массового послушания и промывки мозгов — не продукт какой-то будущей антиутопии, а на самом деле параллель опыта, переживаемого гейской личностью в послевоенной Америке. в таком отношении, поиски Ли яхе становятся столь же бесплодными, что и эксперименты Коттера по выделению кураре, поскольку условия тотального регулирования, которых он надеется избежать, уже приведены в действие: «все его старания пошли насмарку». Попав в ловушку запретительной культуры, отказывающейся дать санкцию на возможность маскулинности для гомосексуалиста, гей обречен на гендерное смятение или шизофрению наподобие той, которую испытывает Ли. Это не сознательная фантазия и не галлюцинация; он не испытывает от своей фрагментации никакого удовольствия, ни мазохистского, ни иного. Барроуз скорее показывает, что это — конечный результат социальной регуляции гомосексуального самоопределения агрессивно гомофобной гетеросексуальной доминантой (от которой не избавиться даже добровольным изгнанием). Для того, чтобы полностью понять степень регулирования гомосексуальности в послевоенной Америке и той формы, которую оно приняло, необходимо поместить работу Барроуза в исторический контекст, особенно в свете того, что после «Пидора» он начинает непосредственно обращаться к современным медицинским дискурсам гомосексуальности в своих повествованиях.

Убежденность Барроуза в том, что гей доводится до шизофрении тем, что его маскулинное самоопределение неизменно отрицается дискурсами гетеросексуальной доминанты, не лишено исторической основы. Женственная парадигма доминировала в западных дискурсах гомосексуальности на протяжении всей первой половины ХХ века. Осознание этого крайне важно для понимания уверенности, заложенной в этих текстах: женственность — признак отличия, бессилия и маргинализации. Более того, понимание дискурсов, из которых берет начало парадигма женственности, способно объяснить, почему в текстах Барроуза этого периода доминирует и постоянно воспроизводится страх мужчины, копирующего (или, в самые кошмарные моменты, действительно становящегося) женщиной.

Корни женственной модели мужской гомосексуальности, преобладавшие в популярных, медицинских и психоаналитических дискурсах Америки 50-х годов, можно проследить до расцвета сексуальных исследований, имевшего место в конце XIX столетия, когда и была создана собственно категория «гомосексуальности». Таботы таких исследователей секса и сексуальности, как Ульрихс, Краффт-Эбинг, Хиршфелд и Хэвлок Эллис, отметили как начала того, что теперь может расцениваться (через Фуко) как эра регулируемой сексуальности, так и установление самоопределения геев, которое продержится бóльшую часть ХХ столетия. Как утверждает в «Истории сексуальности» Фуко, классификация сексуальностей и сексуальных актов, принятая в XIX веке, привела к «новому определению личностей», что сделало секс между мужчинами не только просто актом (содомией), но и основой самоопределения (гомосексуалист): «Ни один элемент общего состава [гомосексуалиста] не остался незатронутым его сексуальностью… Содомит был временным извращением; гомосексуалист теперь стал биологическим видом»[1].

Первоначально целью Ульрихса и его современников было установить классификацию сексуальностей; исследователи вне зависимости от своих убеждений все больше и больше осознавали огромное разнообразие сексуальностей и сопровождающих их самоопределений. Применительно к гомосексуальности стал общепризнанным тот факт, что гендерная индентификация любой личности гея может быть ультра-маскулинной, ультра-фемининной, либо чем-то промежуточным. Понятие Ульрихса anima muliebris in corpore virili inclusa [женская душа в мужском теле] выступало всего лишь одной из категорий мужского самоопределения гея, однако именно эта категория стала господствующей при рассмотрении гомосексуальности. Модель инверсии или гендерной девиации преодолела даже представления о гомосексуальности как выражении вирильной маскулинности. Историческая переоценка этого периода, проведенная Гертом Хекмой, подводит к заключению, что «предполагаемая женственность геев являлась мощной социальной стратегией, маргинализовавшей гомосексуальные желания и таким образом предотвращавшей активацию самоопределения геев»[2]. Женственность превратилась в видимый знак отклонения, аномалии, инверсии и извращения.

Алан Синфилд доказывает, что женственная модель установилась как единственная культурно-обсловленная и легально санкционированная гомосексуальная идентификация во вполне определенный исторический момент — суд над Оскаром Уайлдом. До 1895 года женственность не являлась признаком гомосексуальности. Синфилд приводит убедительные примеры того, что «господствующее гомосексуальное самоопределение ХХ века» возникло «главным образом из элементов, сопутствовавших процессам Уайлда: женственности, досуга, лености, аморальности, роскоши, беззаботности, дакаданса и эстетизма»[3]. Женственная парадигма (разумеется, набиравшая силу с самого времени категоризации сексуальных идентификаций сексологами в конце XIX века), только сгустится в массовом воображении во время процессов Уайлда, а затем получит свое определение в возникших вокруг них юридических и медийных дискурсах. Создание женственной парадигмы как единственного терпимого модуса самоопределения геев практически завершилось.

Хотя Фройд выступал против недостатков модели третьего пола, его работы в конечном итоге пришли в противоречие с культурным стереотипом, укоренившимся в дискурсах конца XIX века. В своей теории полиморфного извращения Фройд по сути бросал вызов морализаторским доводам, которые расценивали гомосексуальность как отклонение от нормального (гетеросексуального) направления психического и сексуального развития. Если бы у всех нас имелось общее психическое наследие первобытной бисексуальности, то гомосексуальность толковалась бы скорее как различие в выборе объекта, а не как греховный, патологический акт непристойности. Более того, Фройд выдвигал доводы против женственной парадигмы как ключа к гомосексуальному самоопределению: «Мужчина, в чьем характере женские качества очевидно доминируют… может, несмотря на это, быть гетеросексуальным»[4]. Подобные изыскания означали: «предположение о том, что природа в приступе чудачества создала “третий пол”, не выдерживают критики».

Несмотря на такой сравнительно либеральный подход к гомосексуальности и гендерным девиациям, школе Фройда не удалось преодолеть культурный дискурс женственности. Случай Шребера служит этому интересным подтверждением, одновременно устанавливая исторический прецедент слияния гомосексуальности, гендерной инверсии и шизофрении, которое мы видели в текстах Барроуза[5]. После анализа мемуаров Шребера Фройд пришел к заключению, что его параноидальное шизофреническое состояние было результатом прорыва гомосексуального либидо. Подавленная страсть к его врачу Флешигу приводит Шребера к убеждению, что он лишается мужской силы, что его тело буквально трансформируется из мужского в женское. В попытках противостоять этим переменам нарастает расстройство рассудка: он подменяет Бога Флешигом и пытается оформить метаморфозу в трансцендентных понятиях.

Фройд эдипизирует его болезненное состояние (Флешиг = брату, Бог = отцу), однако это не ликвидирует общего предположения, лежащего в основе дискурса Шребера о том, что гомосексуальность непременно должна влечь за собой женственность. Голоса, которые слышит Шребер, дразнят его: «Мисс Шребер» и «Человек, позволяющий е-ть себя!», — одновременно вопрошая: «Тебе не стыдно перед собственной женой?»

Болезнь Шребера (и одновременно корни его шизофрении), таким образом, происходит из его убеждения, что гомосексуальность и маскулинность несовместимы и, соответственно, поддаваясь гомосексуальному влечению, мужчина неизбежно подвергает свои тело и душу перестройке некой внешней силой. Что интересно: Фройд сознает подчиненность Шребера дискурсу модели третьего пола и предупреждает читателя: «Не следует предполагать, что он желает этой трансформации в женщину; для него вопрос скорее в том, что он “должен” сделать это на основании Порядка Вещей, избежать которого нельзя, как ни хотелось бы лично ему сохранить собственный почетный маскулинный статус». Подобная трактовка гомосексуальности как отказа от мужского начала и маскулинности находится в центре дискурса Барроуза о сексуальности Ли в «Пидоре».

В то время, как дискурс Фройда о женственности был ограничен узкой аудиторией, его последователи-психоаналитики, особенно в Америке 1950-х годов, создали модель гомосексуальности как гендерной девиации, и она не только распространилась по популярным текстам о сексуальности, но и начала использоваться в качестве орудия социального регулирования.

Гейские историки лишь недавно откорректировали 50-е годы. Хотя каждый изучающий гей-историю хорошо знаком с вехой Стоунволла — моментом триумфального рождения гейского движения, — периоду, начавшемуся сразу после окончания войны, уделяли гораздо меньше внимания. Это странно во многих отношениях, поскольку в 1950-х годах государством проводилась не только беспрецедентная агрессивная политика гомофобии, но и началось гейское политическое сопротивление маргинализации гетеросексуальной доминанты. Перед Второй Мировой войной американские власти в общем и целом терпимо относились к жизни геев. По словам Джорджа Чонси, культура laissezfaire существовала с 1890-х по 1940-е годы, в результате в чего в таких метрополиях, как Нью-Йорк, гей-жизнь «была менее допустима, менее видима посторонним и более жестко сегрегирована во второй половине века, нежели в первой».

Одним из признаков этого отхода от толерантности к неприкрытой гомофобии эпохи маккартизма стала работа американских психоаналитиков. В то время, как Фройд старался придерживаться либеральных взглядов на гомосексуальность (не прибегая к викторианским представлениям о морали и вырождении), поднявшуюся в Америке волну психоанализа в 30-50-е годы больше интересовала консервативная переработка достижений венской школы, и гомосексуальность стала определяться одновременно как патология и отклонения от гетеросексуальной нормы. Отрицая пессимизм по поводу обратимости гомосексуальных тенденций посредством психоанализа, которым проникнуто Фройдовское «Письмо американской матери», американские фройдисты пустились в поиски лекарства[6].

На переднем крае этого движения в 1940-х годах стояла адаптационная школа психоанализа Шандора Радо. Радо отвергал теории Фройда о бисексуальности, отказываясь считать гомосексуальность результатом дисбаланса между мужскими и женскими порывами, вместо этого главным образом подчеркивая окружающие силы. Веру в гомосексуальность как сущностную характеристику сменили теории ее социального строительства, в которых она характеризовалась как фобия, побег от гетеросексуальности, заболевание рассудка, которое «позитивное терапевтическое отношение» Радо стремилось излечить[7]. Что немаловажно, женственная парадигма сохранялась в центре отношения Радо к гомосексуальности:

«Желание осуществить шаблон мужского-женского — сексуальная характеристика, общая для всех членов нашей цивилизации. Это желание страх и презрение могут стремиться загнать в подземелье, но ни эти чувства, ни любая другая сила, кроме шизофренической дезорганизации, не в состоянии эту силу преодолеть. Личности, имеющие партнеров собственного пола, вынуждаются этим подпольным желанием генерировать иллюзорный шаблон мужского-женского, который даст им иллюзию обладания или становления партнером противоположного пола»[8].

Замечания Радо с их поразительной гетероцентрической логикой наглядно иллюстрируют догадки о природе гомосексуальных отношений, доставляющие столько мучений Ли и Аллертону. Для Радо порядок вещей требует того, чтобы все сексуальные отношения соответствовали динамике гетеросексуального шаблона: один партнер — мужской-маскулинный-активный, другой — женский-фемининный-пассивный. Все гомосексуальные отношения, следовательно, должны быть пародией на изначально подлинный шаблон мужского-женского. Любой гей, пытающийся вырваться из этого санкционированного культурой шаблона и потребовать спаривания маскулинного мужчины с маскулинным мужчиной, должно быть, оказывается в судорогах «шизофренической дезорганизации», в которой он не уверен, к какому полу принадлежит и каким гендерным статусом располагает.

Теория гомосексуальности как болезни, выдвинутая в 1950-х годах, основывалась на работах Радо и его современников, подчеркивая, что «болезнь» является комбинацией извращенного желания, гендерной девиации и моральной слабости. Рассматривая гомосексуальность в таких понятиях, на самого мужчину-гея возлагали ответственность за изменение его наклонностей через терапию. Таким образом, осуждение женственной парадигмой личности гея как девиантной (в понятиях сексуальности и гендера) означало оправдание социальной регуляции для того, чтобы «болезнь» не заразила более широкие слои населения.

Сдвиг между довоенными и послевоенными годами произошел главным образом благодаря массовой мобилизации мужчин и женщин после Пёрл-Харбора. Для множества геев, как мужчин, так и женщин, перемещение из сельской местности в города для прохождения военной службы представило первую возможность артикулировать свое гомосексуальное самоопределение в среде единомышленников. Эмпирические данные, приводимые Колином Спенсером в книге «Гомосексуальность: История», демонстрируют возможности, созданные войной для гомосексуальных отношений и встреч. Как утверждает одна лесбиянка, «это была такая славная война. Что бы ни происходило, это никого не касалось… чистый разгул»[9].

Однако власти не могли потерпеть такого выплеска сексуальности. Проблема гомосексуальности в вооруженных силах уже серьезно стояла в 20-30-х годах; а перед Второй Мировой войной командование американского флота решило использовать Портсмутскую гауптвахту в качестве места заключения «моральных извращенцев», и к 1930-м годам более 40% новых заключенных были осуждены за феллацио или содомию. С началом мобилизации военные власти маниакально озаботились недопущением гомосексуалистов в вооруженные силы. Именно в этот момент в 1940-х годах американская культура впервые начала создавать популярный дискурс гомосексуальности, достигший массовой аудитории. Военные медкомиссии проводились психиатрами, утверждавшими, что они разработали серию тестов, позволявших быстро выяснить, является ли новобранец гомосексуалистом. Происшедший сдвиг отмечает Джон Д’Эмилио:

«Медицинская модель играла лишь незначительную роль в общественном понимании гомосексуальности до 1940-х годов. До этого времени о ней в деталях говорили преимущественно на страницах специальных журналов. Тем не менее, психиатрические отборочные проверки призывников, созданные федеральным правительством во время Второй Мировой войны, запустили психиатра в жизни миллионов простых американцев…

Все больше и больше американцы начинают рассматривать сексуальное поведение человека либо как здоровое, либо как больное, причем гомосексуальность попадает во вторую категорию. Медицинские справочники, предназначенные для широкой публики, детально разъясняли явление однополой ориентации и возможности лечения ее»[10].

Но каковы же были идеи, на которых основывалась медицинская модель? Спенсер утверждает, что профессиональные психиатры, призванные в армию для помощи в отборе призывников, верили в существование трех возможных признаков определения мужчины-гомосексуалиста: «женственные свойства тела, женственность в манере одеваться и поведении, широкое или расширенное анальное отверстие»[11]. Грубость подобной модели определения наклонностей к девиантной сексуальности подтверждается приводимыми Д’Эмилио данными об увольнении с военной службы:

«Увольнения за гомосексуальность выросли с 1000 в год в конце 40-х годов до 2000 в год в начале 50-х». Однако негативное воздействие этой модели распространилось широко; образ гомосексуалиста, как мужчины, так и женщины, распространявшийся посредством этих медкомиссий и вскоре достигший более широких кругов американской публики, был образом извращенца, чье сексуальное самоопределение характеризуется гендерной девиацией. Женственная парадигма таким образом получила дальнейшее социальное, медицинское и юридическое одобрение как единственное гомосексуальное самоопределение[12].

В послевоенные годы к гомосексуальности, разумеется, относились еще менее терпимо. Данные об увольнениях их армии, приведенные выше, связаны прежде всего со все более враждебным отношением государства, в особенности — в период маккартизма. Переплетение гомосексуализма и «красной угрозы» означало что геи попадали под все большее давление регулирующих органов (например, ФБР), изгонялись из армии и с правительственных должностей. Среди гражданских служащих проводились массовые чистки, а на самом низшем уровне полиция начала устраивать рейды по прогулочным районам, барам и клубам, часто проводя в случайном порядке тесты на венерические заболевания. Тем временем, ФБР каталогизировало данные об арестах, проводившихся полицией нравов по всей стране вне зависимости от того, осужден был арестованный или нет, а также поощряло почтовых служащих осуществлять перлюстрацию почты подозрительных клубов по переписке и подписчиков культуристских журналов.

Пик такой политики пришелся на 50-е годы: и Маккарти, и Хувер использовали моральную панику на пересечении сексуальности и политики для упрочения собственных политических позиций[13]. 1950-е годы знаменовали начало беспрецедентной медицинской, юридической и социальной регуляции гомосексуальности, происходившей с ведома и при поддержке общественности.

Разумеется, существовали и другие дискурсы гомосексуальности, пытавшиеся бросить вызов этому новому консерватизму. Сочувственные исследователи подвергали сомнению как необходимость лечения, так и полезность концентрации медицинской модели на личность гея как шизофренический гендерный девиант. Доклад Кинзи 1948 года «Сексуальное поведение самца человека» внес большой вклад в противостояние понятию гетеросексуальности как «нормального» курса развития. Данные Кинзи показывали, что 50% американских мужчин признают эротическую реакцию на лиц своего пола, а один из восьми мужчин был преимущественно гомосексуалистом в течение по крайней мере трех лет[14]. Данные предполагали, что гомосексуальность едва ли может служить признаком психопатологии, поскольку явление это настолько распространено.

В том же самом ключе, в работе Клеллана Форда и Фрэнка Бича «Шаблоны сексуального проведения» (1951) изучалась сексуальная деятельность приматов, и в их отношениях отмечалось часто сопутствующее друг другу гетеро- и гомосексуальное поведение. Исследователи пришли к выводу, что и гомосексуальность человека принадлежит к такому наследию млекопитающих: мы, как и приматы, которых они изучали, владеем преимущественно бисексуальной природой. Эксперименты Эвелин Хукер в 1954 году с мужчинами-геями и проведенные ею тесты Роршаха показали: ничего не подтверждает, что сама по себе гомосексуальность — психопатология[15].


[1] Michel Foucault, The History of Sexuality, Volume One: An Introduction 1976, trans. Robert Hurley (1978; rpt. London: Penguin, 1990). Как отмечает Элейн Шоуолтер, термин «гомосексуальный» был изобретен венгерским писателем Кароем Бенкертом в 1869 году и вошел в английский язык с переводом книги Краффт-Эбинга Psychopathia Sexualis в 1890-х гг. См. Showalter, Sexual Anarchy: Gender and Culture at the Fin de Siecle (New York: Viking, 1990).

[2] Герт Хекма, «Женская душа в мужском теле: сексуальная инверсия как гендерная инверсия в сексологии XIX века». В сборнике под ред. Хердта.

[3] Alan Sinfield, The Wilde Century. Effeminacy, Oscar Wilde and the Queer Moment (London and New York: Cassell, 1994). Шоуолтер высказывает интересное предположение: процессы Уайлда эффективно де-эстетизировали любовь между мужчинами. Декадентами рубежа веков гомосексуальность воспринималась как эстетически приятное времяпрепровождение, поскольку не вовлекала в себя (репродуктивную) функциональность и таким образом расценивалась как «искусство ради искусства». Вместе с тем, внимание, уделявшееся на процессах таким обыденным деталям реальности, как испачканные простыни, лишило гомосексуальность ее декадентского эстетического флера.

[4] Фройд, «The Psychogenesis of a Case of Homosexuality in a Woman» (1920), СИ, 18.

[5] Фройд, «Psychoanalytic Notes on an Autobiographical Account of a Case of Paranoia (Dementia Paranoides)» (1911), СИ, 12.

[6] Фройд, «Letter to an American Mother» (1935).

[7] Американские психоаналитики, кстати, продолжали считать гомосексуальность болезнью вплоть до 1973 года, когда давление Фронта Освобождения Геев в конце концов вынудило их пересмотреть свои понятия: только тогда попечительский совет Американской Психиатрической Ассоциации вычеркнул гомосексуальность из «Диагностического и статистического справочника психических заболеваний». О политике этого события пишет Саймон ЛеВэй в книге Queer Science: The Use and Abuse of Research into Homosexuality (Cambridge, MA: MIT Press, 1996).

[8] Sandor Rado, The Psychoanalysis of Behavior: Collected Papers, Vol. I (New York and London: Grune and Stratton, 1956).

[9] См. Colin Spencer, Homosexuality: A History (1995; rpt. London: Fourth Estate, 1996).

[10] John D’Emilio, Sexual Politics, Sexual Communities: The Making of a Homosexual Minority in the United States, 1940-1970 (Chicago and London: University of Chicago Press, 1983).

[11] Требующий времени процесс проверки третьего признака отклонения, судя по всему, регулярно пропускался. Спенсер записывает рассказ подростка-гомосексуалиста, прошедшего медкомиссию: его просто спросили, нравятся ему девочки или нет. Психиатр оказался явно не в состоянии истолковать его обсцвеченные курчавые волосы и манерное пришепетывание как субкультурные опознавательные знаки.

[12] Что удивительно: все попытки Барроуза попасть в вооруженные силы во время войны оказались неудачными. Флот отклонил его, когда он не прошел медкомиссию (плоскостопие и близорукость). Отдел стратегических служб отклонил его, когда один из проводивших с ним собеседование вспомнил его по студенческим годам в Гарварде (где он отказывался вступать в какие бы то ни было клубы, а в своей комнате держал хорька). Корпус глайдеров отклонил его из-за плохого зрения. В начале 1942 года Барроуз, судя по всему, вызвался добровольно служить в Джефферсоновских казармах Сент-Луиса, Миссури. К его удивлению, его приняли. Однако он надеялся не на жизнь рядового пехотинца. После того, как он нажаловался на армию родителям, его по настоянию матери осмотрел д-р Дэвид Риох (в то время работавший в Вашингтонском университете Сент-Луиса). Барроуз предупредил Риоха о своей психиатрической истории болезни (в частности — об ампутации мизинца садовыми ножницами после того, как завершился это бурный любовный роман с Джеком Андерсоном), и ему выписали «голубое увольнение», как множеству других геев, мужчин и женщин, в то время. см. биографию Моргана, а также Barry Miles, William Burroughs: El Hombre invisible (London: Virgin Books, 1992). Я крайне благодарен Джеймзу Грауэрхолцу за разъяснение мне подробностей военной службы Барроуза и его увольнения из армии.

[13] Грустная ирония, разумеется, — в том, что и Хувер, и Маккарти оба были геями. В автобиографии Дубермен пишет: «Популярной подпольной остротой было “И аду ярости не хватит” — вроде гея в чулане». См. Martin Duberman, Cures: A GayMans Odyssey (1991; rpt. London: Penguin, 1991). Самое значительное описание пересечения гомосексуальности и политики эры маккартизма приводится в книге Роберта Дж. Корберса In the Name of National Security: Hitchcock, Homophobia and the Political Construction of Gender in Postwar America (Durham: Duke University Press, 1993), а также в его книге Homosexuality in Cold War America: Resistance and the Crisis of Masculinity (Durham and London: Duke University Press, 1997).

[14] A.C. Kinsey, W.B. Pomeroy, and C. Martin, Sexual Behavior in the Human Male (Philadelphia: Saunders, 1948). Барроуз на самом деле встречался с Кинзи в 40-х годах и был одним из тысяч опрошенных, на интервью с которыми Кинзи основывал свои данные об американском сексуальном поведении. Как отмечает Морган, Барроуз — «возможно, единственный известный писатель, сексуальная жизнь которого тщательно запротоколирована Кинзианским Институтом по исследованиям секса, гендера и размножения в Блумингтоне, Индиана, включая размер пениса в расслабленном и эрегированном состоянии. К несчастью для биографа, данные эти — закрытые».

[15] См. обсуждение работ Форда, Бича и Хукер см. у Байерса; а также Clellan Ford and Frank Beach, Patterns of Sexual Behavior (New York: Harper Brothers, 1951).


Advertisements

3 Comments

Filed under men@work

3 responses to “Queer 14

  1. Pingback: Queer 15 | spintongues

  2. Pingback: Queer 16 | spintongues

  3. Pingback: Queer finish’d, etc. | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s