Queer 15

01 | 02 | 03 | 04 | 05 | 06 | 07 | 08 | 09 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14


За пределами кабинетов психоаналитиков и исследовательских лабораторий сексологов одновременно некоторыми геями предпринимались попытки противостоять как репрессивному климату 50-х годов, так и популяризации женственной парадигмы как единственной модели гомосексуального самоопределения. Эта программа сопротивления была начата с основанием первого последовательного гей-движения в Америке «Матташинского общества», учрежденного в 1948 году Хэрри Хэем. Возникнув в атмосфере ослабленных социальных ограничений периода Второй Мировой войны, общество вскоре оказалось в среде неприкрытой гомофобии. Тем не менее, к 1953 году на его ежегодные конвенции собиралось уже до 500 человек — беспрецедентная мобилизация гейских сил.

Функционируя в эпоху маккартизма, общество и его филиалы, вроде организаций «Дочери Билитис» и «ONE, Inc.», проводили дипломатичную политику сопротивления, организуясь больше как сеть групп взаимопомощи геев, нежели как голос протеста против оголтелой гомофобии Комитета по антиамериканской деятельности Палаты представителей Конгресса США. Влияние КАД было таково, что открытое противостояние ему было просто немыслимо. Вместо этого матташинское руководство все внимание уделяло нормализации — осторожной политике, нацеленной на поддержку гетеросексуальной толерантности и, в конце концов, полную интеграцию гомосексуальности в американскую жизнь. Как провозглашал один из матташинских лозунгов, общество стремилось к достижению своих целей «ЭВОЛЮЦИОННО, а не РЕВОЛЮЦИОННО»[1]. Хотя Джон Д’Эмилио отмечает, что такая политика радикально противопоставила руководство Матташинского общества многим его членам:

«Вновь и вновь [матташинское руководство] минимизировало различия между натуралами и гомосексуалистами, пыталось изолировать “девиантных” членов гей-сообщества от его респектабельных среднеколассовых элементов, подчеркивало ответственность лесбиянок и геев за их статус людей второго класса и побуждало к самоусовершенствованию».

Подобное облагораживание гей-ссобщества вращалось вокруг восприятия гомосексуальности как отклонения и, в частности, гендерной девиации. Женственная модель все больше отравляла зарождавшееся гей-движение, а попытки Матташинского общества делать упор на нормализацию отчаянно старались этому противостоять. Многие руководители общества были убеждены, что политика нормализации и ассимиляци, которую они столь активно проводили, может быть достигнута, только если гей-сообщество отвергнет женственный стереотип. Неожиданно гендерная политика стала главным вопросом матташинских дебатов. Байер утверждает, что «общество считало жизненно необходимым просвещать гомосексуалистов в отношении подобающих форм поведения в обществе. Интеграция не может начаться, если не соблюдаются внешние приличия». Он приводит следующую жалобу, типичную для политики общества в тот период: «Когда же наконец гомосексуалист осознает, что успешная общественная реформа должна предваряться реформой личности?» Многих членов, вместе с тем, далеко не устраивала такая боязнь женственности. Д’Эмилио цитирует следующие замечания из издания «ONE» (несколько менее консервативного, чем «Матташин Ревью»): «”Если пожизненный страх считаться изнеженными бабами заставляет нас презирать женоподобных гомосексуалистов, мы утрачиваем способность уважать себя”, — объявил один мужчина. Другой сетовал на тенденцию “отлучать от церкви любого гомосексуалиста, опровергающего… тезис о том, что мы ничем не отличаемся”»[2].

Матташинскому руководству, тем не менее, представлялось, что нормализация гомосексуальности может быть возможна лишь стоит искоренить стереотип женственности. Приводился довод, что гендерную девиацию никогда не удастся включить в основной поток (гетеросексуальной) американской культуры, более того — эта девиация и является признаком отличия, розовым треугольником, гарантирующим преследование. Женственное самоопределение всегда будет маргинализоваться, поскольку таково господствующее понимание гомосексуальности гетеросексуальным истеблишментом, и оно ассоциируется с болезнью, отклонением и извращением. В то же время, таков видимый модус гомосексуальности. Матташинское руководство презирало физические оттенки женственности, что ранее служило единственной стратегией обеспечения встреч мужчин с мужчинами, поскольку эти оттенки привлекали нежеланное и опасное внимание к гею.

Женственность считалась маяком, настораживающим агрессивно гомофобное государство по поводу сексуальности личности или группы. Если геям хочется бóльшей социальной свободы гетеросексуального мира, они должны соответствовать названию общества и оставаться под масками и в чулане[3]. Такая политика нормализации была проблематичной, поскольку настаивала на возврат в чулан именно в тот момент, когда гей-движение начало обретать собственный голос. Появление Матташинского общества стало сигналом к выходу из чулана, к организации геев в группу политического меньшинства, но затем общество само скомпрометировало этот момент, полагаясь на свою осторожную тактику. Более того, боязнь женственности, вызванная желанием быть принятыми, означала, что геи, подчиняясь государственному регулированию, ставили на своих собратьях клеймо «девиантов» и «маргиналов», оперируя теми же понятиями, что и гетеросексуальная доминанта. Степень воздействия женственной парадигмы как средства лишения геев политического голоса, таким образом, могла рассматриваться даже как первый пик их политической мобилизации.

Доналд Уэбстер Кори, создавший один из главных трактатов боровшегося за права гомосексуалов Матташинского общества «Гомосексуалист в Америке: субъективный подход», являлся преданным сторонником такой политики нормализации и выдвигал тщательно обоснованные доводы против женственной модели:

«В действительности, женственный мужеложец обычно формирует подгруппу в группе, поскольку является персоной нон грата среди более вирильных. “Я ничем не лучше их, — говорит гомосексуалист более вирильного типа, — но я не могу позволить, чтобы меня видели в их обществе”. Если гомосексуалист вынужден носить маску, он не может ассоциироваться с теми, кто ее сбросил»[4].

Это приравнивание вирильности к маскулинности в противовес женственности поразительно. На женственном гомосексуалисте ставилось клеймо контрреволюционера. В самом деле, поддержка Кори осторожных эволюционных перемен заставляет его предлагать геям с радостью принимать свой гнет и стремиться к блаженству мученичества:

«Сочувствие ко всему человечеству, включая другие группы, презираемые сходным образом, проявляемое многими гомосексуалистами, является позитивным фактором не только для личности, но и для общества. Гомосексуалист может показывать, и зачастую показывает, что не держит зла, ибо он постиг необходимость, научился подставлять другую щеку. Обстоятельства вынуждают его отвечать на ненависть любовью, на оскорбления состраданием».

Для Барроуза либеральное христианское мученичество Кори означало не только тошнотворное признание существующего положения, но и опасную тактику приспособленчества. В письме Гинзбергу, написанному во время работы над «Пидором», Барроуз утверждает, что книги Кори «достаточно, чтобы человека вывернуло наизнанку. Этот гражданин говорит, что пидор учится смирению, учится подставлять другую щеку и на ненависть отвечат любовью. Пусть сам учится такому, если ему так хочется. Я никогда не хавал этот номер с другой щекой и ненавижу глупых ублюдков, которые лезут не в свое дело. Пусть хоть подохнут в муках, мне все равно».

Барроуз явно ощущает, что одного отношения Кори довольно, чтобы оскорбить любого «человека»; более того, уничижительное использование слова «гражданин» (по контрасту, как можно предположить, с хиповым, битовым чуваком) предполагает, что Барроуз хорошо понимает позицию приспособленчества, на которой стоит Кори. В противовес Барроуз выдвигает доводы в пользу агрессивной политики активной конфронтации, приравнивая пассивное подставление другой щеки к фемининности (или женственности), а собственную анти-приспособленческую позицию — к маскулинности. Интересно, что Барроуз обращает доводы Кори против него же самого. Призывая к нормализации, Кори отвергает женственную парадигму; Барроуз громит текст Кори, поскольку чувствует, что приспособленческая позиция сама по себе женственна. Он выставляет себя более маскулинным, нежели матташинский автор, из-за собственной готовности требовать уважения и автономности, а не принимать унижение своего мужского достоинства. Либеральный текст Кори, таким образом, занимает промежуточное положение в гендерных дебатах (по крайней мере, в свете замечаний Барроуза).

Рассматривая книгу Кори саму по себе, можно сделать вывод, что она несколько реакционна в своих попытках превратить женственность в преступление против освободительного движения; тем не менее, Барроуз обвиняет Кори в том, что тот заходит недостаточно далеко, и считает программу подставления щеки чрезмерно пассивной (а значит — не подобающей мужчине). Таким образом, возникает иерархия (в возрастающем порядке): женственный мужчина-гей; гей, принимающий статус человека второго класса, но старающийся минимизировать его «нормальным» поведением; гей, претендующий на «маскулинную» позицию, находящуюся в конфронтации с гетеросексуальной доминантой и не прощающую никаких иных режимов гейского самоопределения. Между «шизофренией» женственности и «пустыми» безгендерными идентификациями матташинской политики Барроуз вставляет более радикальную заявку на маскулинное самоопределение.

Несмотря на недвусмысленное название, «Пидор» — довольно робкий роман, последовательно избегающий описания сексуальных аспектов отношений между Ли и Аллертоном. Несмотря на то, что у читателя не остается сомнений в том, что их отношения — плотские, книга игриво умалчивает о формах, которые они принимают. Поразителен сдвиг от пуританской текстуальности «Пидора» к «Нагому обеду». Вместо умолчаний «Нагой обед» предлагает читателю рог изобилия порнографического секса и сексуальностей, оргиастический выплеск фантазии, приведший к бостонским процессам 1965 года, где автор обвинялся в непристойности: процессы эти обеспечили Барроузу статус авангардного автора (до той степени, что он до сих пор прежде всего известен лишь как автор «Нагого обеда»)[5].

В то время, как «Торчок» и «Пидор» — документальные отчеты о жизни на задворках культуры, «Нагой обед» — злобная сатирическая атака на доминанту, порождающую эти задворки. Основной аспект нападения — именно его чаще всего пропускают критики романа — касается гомосексуальности и, в частности, создания государством шизофренического гомосексуального самоопределения. Я имею в виду то, что сам текст маниакально одержим применением женственной парадигмы гетеросексуальным большинством, и именно эту культурную формацию Барроуз стремится обнажить.

Хотя критики склонны игнорировать возможность прочтения «Нагого обеда» как гомосексуального сатирического романа социального протеста, в котором главный упор делается на роль социополитической власти в регуляции самоопределения и маргинальных сексуальностей, первоначальный замысел Барроуза делал эту тему совершенно явной. Он писал Гинзбергу: «Если коротко, то роман рассказывает о наркомании и вирусе наркомании, который передается от одного человека другому сексуальным путем. Вирус передается только от мужчины к мужчине или от женщины к женщине, и именно поэтому Бенуэй выпускает гомосексуалистов как с конвейера».

«Пидор» лишь условно намекал на связь между страхами Ли по поводу близящейся антиутопии, в которой шизофрения будет производиться государством, но «Нагой обед» уже недвусмысленно связывает шизофрению с государственным применением женственной парадигмы гомосексуальности. Основные заговорщики романа — группа ученых, психиатров и хирургов, возглавляемая докторами Бергером и Бенуэем; их первоочередная цель — создание методики, с помощью которой можно будет регулировать и контролировать население. Сексуальность здесь становится ключом к тотальному контролю государства. В мрачной пародии на взбесившийся маккартистский кошмар роман описывает общество, в котором вина по ассоциации приводит не к обвинению в том, что человек — «красный», а скорее к маргинализации и регулированию его как гомосексуалиста.

Лоботомизированные гомосексуальные субъекты, вроде «излечившихся гомиков» или «осточертевших старых красоток с промытыми мозгами», которых д-р Бергер представляет символами «олицетворенного здоровья» в телевизионной рекламе своих новых методов терапии, скорее не излечены, а сформированы различными пытками, например, «коммутатором и ведром»[6]. Гротескные творения Бергера с промытыми мозгами говорят о том, как далеко стремилось зайти государство, лишь бы только лишить личность мужчины-гея ее автономности. Сходные попытки «излечить» не-гетеросексуальные желания насильственными методами, разумеется, регулярно предпринимались американским медицинским истеблишментом. В 30-х годах заключенные в больницы гомосексуалисты обычно подвергались конвульсивной шоковой терапии, дополнявшейся гормональным лечением в 40-е годы и лоботомией в 50-е. К моменту публикации «Нагого обеда» в 1959 году выводы отчета о лечении пациентов в Нью-Йорке свидетельствовали, что лоботомия мало влияет на сексуальное поведение, но отчет этот появился лишь после множества необратимых экспериментов на помещенных в больницу геях[7]. В этот период также доминировало лечение посредством выработки условнорефлекторной реакции отвращения, вроде того, которым в романе пользовался Бергер[8].

Коллега Бергера д-р Бенуэй тоже показан заинтересованным в регулировании сексуальности. Его цель — полное уничтожение автономных самоопределений пациентов, как это становится ясно из беседы с Карлом. Карла вызывают в кабинет доктора и косвенно обвиняют в том, что он гомосексуалист. Его боязливая реакция указывает на то, что в (сексуально) репрессивном обществе одна лишь угроза такого клейма может служить эффективным средством регуляции. Стремление Карла проигнорировать эту беседу, как ошибку, сдерживается его убежденностью в абсолютном всеведении государства: «Но он знал, что ошибок они не делают… особенно в вопросах индивидуального своеобразия».

Признание Карлом могущества государства приводит к тому, что он исповедуется во всем Бенуэею: тому не нужно почти ничего спрашивать. Обследование это — не только физическое, но и психическое: Бенуэй одновременно играет роль полицейского психоаналитика и священника. Он принимает признание Карла в проституции во время службы в армии, но предупреждает, что если латентный гомосексуалист решит жениться и продолжать род, возможен евгенический кризис. Цель его — полное разоблачение[9]. Он продолжает свои инсинуации, пока Карл вспоминает о своих переживаниях с Гансом, признание в которых (хотя бы только для читателя) является несколько неожиданным после его негодующей реакции на вызов и основные вопросы Бенуэя. Вместе с тем, это подчеркивает именно тот факт, что «в вопросах индивидуального своеобразия» государство действительно не допускает ошибок, если существует настолько хорошо отлаженная система классификации. Классификация личности государством приводит к тому, что она позволяет загнать себя в заранее определенные ячейки, которые, в понятиях Барроуза, ограничивают и сдерживают выбор средств самовыражения.

Впрочем, читатель остается в неведении, насколько в самом деле Карл гомосексуален. Указывают ли его отношения с Гансом на гомосексуальную природу, бисексуальность или обычные сексуальные эксперименты? До некоторой степени кафкианское «собеседование» Бенуэя поставило на Карле клеймо «гомосексуалиста» как в его собственных глазах, так и в глазах властей, хотя прямых доказательств этому мало. Бенуэй, как следует из первоначального замысла романа, таким образом способен наладить массовое производство гомосексуалистов исключительно путем инсинуаций: медицинский истеблишмент просто классифицирует личность как гея или натурала.

Преимущества подобного массового производства «девиантных» сексуальностей в 50-е годы иллюстрируются описанием факторов, которые привели Хэрри Хэя к учреждению Матташинского общества:

«Послевоенная реакция и ликвидация открытых коммуникаций уже беспокоили многих из нас, прогрессивных деятелей. Я знал, что правительство начнет искать нового врага, нового козла отпущения. Это было предсказуемо. Но Черные начали организовываться, а ужас Холокоста был слишком свеж, чтобы в это положение попали Евреи. Естественным козлом отпущения становились мы, Пидоры. Единственная группа лишенцев, которые даже не знали, что они — группа, поскольку группу никогда не образовывали».

Такая агрессивная регуляция сексуальности государством добавляет весомости первым словам Ли в романе. Пытаясь сбежать от агента по борьбе с наркотиками, сидящего у него на хвосте, Ли вбегает в метро: «Чувствую стремнина крутеет, вон они там задрыгались». Основное значение слов в том, что Ли — скрывающийся от закона наркоман; второе же значение, должно быть, то, что Ли — скрывающийся от закона гомосексуалист. Этот дополнительный регистр усиливается описанием маскировки агента: «только представьте себе — следить за кем-нибудь в белом пыльнике, за педака проканать пытается, наверное». Барроуз, таким образом, объединяет два подпольных мира Америки 50-х годов: мир наркотиков и мир геев.

Как и в «Пидоре», регуляция сексуальности (а особенно — гомосексуальности) в «Нагом обеде» приводит только к гендерной неразберихе, поскольку доминанта всегда выдвигает женственную парадигму. Даже сами власти не всегда уверены в реальности гендера и сексуальности — их облапошивает собственная пропаганда; агенты по борьбе с наркотиками, сидящие на хвосте у Ли, врываются в комнату, из которой он давно съехал, и застают врасплох парочку новобрачных: «”Ладно, Ли!! [кричат они.] Снимай свою пристяжную елду! Знаем мы тебя,” — и тотчас выдергивают у парня хуй». Поскольку Ли — известный гомосексуалист, полиция считает его «педиком», а его тело обозначается как женское, следовательно, не имеет пениса. Он обречен быть мужчиной-самозванцем. Но, как указывает этот абзац, государственное регулирование может заставить потерять свою гендерно-половую принадлежность даже самого гетеросексуального маскулинного мужчину (здесь — жениха) — его кастрирует полиция. Настоящий пенис становится таким же съемным, как и пристегиваемый дилдо, показывая, что власти могут кастрировать, феминизировать и классифицировать и гетеро-, и гомосексуальных мужчин.

Такая гендерная неразбериха продолжается на протяжении всего романа. Она постоянно представляется конечным результатом общественного регулирования, как предполагали отношения Ли и Аллертона в «Пидоре». Могущество государства таково, что, по замечанию Бенуэя, агентов можно заставить поверить в их собственные легенды:

«”Агента натаскивают на отрицание собственной агентской личности путем вхождения в легенду. Так почему бы не применить психическое джиу-джитсу и не подыграть ему? Предположить, что легенда — это и есть его личность, другой у него просто нет. Личность его как агента становится бессознательной, то есть выходит из-под его контроля; и ее можно раскапывать наркотиками и гипнозом. Под таким углом даже квадратного гетеросексуального гражданина можно превратить в пидора… то есть, усилить и поддержать его отрицание собственных, в нормальном состоянии подавленных гомосексуальных стремлений — одновременно лишая его пизды и подвергая гомосексуальной стимуляции. Затем наркотики, гипноз и…” — Бенуэй вяло взмахнул рукой».

Создание «экспериментальной шизофрении» иллюстрирует страх Барроуза перед тем, что индивидуальные свойства личности — податливые качества, которые можно менять с опасной легкостью. Более того, замечания Бенуэя указывают способ применения женственной парадигмы: гею, пользующемуся женственной парадигмой как стратегией обеспечения отношений между мужчинами, скорее всего скажут, что его «легенда» и есть его единственная личность. Как и в методике Бенуэя, личность его агента (маскулинное самоопределение) становится бессознательной и может быть искоренена по желанию, а сам агент останется верить в легенду женственности, которую лишь ненадолго заимствовал по необходимости. Таким образом, роль женственности как тайного кода, набора знаков, с помощью которого можно указать на те или иные сексуальные предпочтения, трансформируется в определяющую характеристику личности, по умолчанию теряющей возможность вернуться в первоначальное маскулинное состояние.


[1] Mattachine Society, “The Mattachine Society Today” mimeographed (Los Angeles, 1954).

[2] «Ответ Р.Л.М.», «ONE» (сентябрь 1953). Также Лин Педерсен [Джеймс Кепнер], «Как важно отличаться от других», «ONE» (март 1954).

[3] В предисловии к работам Хэя Уилл Роско отмечает, что Матташинское общество было названо в честь французского народного танца Les Mattachines (Компания дурней), который «исполнялся во Франции в эпоху Возрождения братствами духовных лиц (т.е. неженатых мужчин), называемых “веселыми компаниями”, и высмеивал этими публичными представлениями богатых, влиятельных, высокопоставленных и святых». От возмездия танцоры защищали себя, прикрывая лица личинами. См. Hay, Radically Gay: Gay Liberation in the Words of Its Founder, ed. Will Roscoe (Boston: Beacon Press, 1996).

[4] Доналд Уэбстер Кори (псевдоним Эдварда Сагарина), The Homosexual in America: A Subjective Approach (New York: Greenburg, 1951). Впоследствии Кори выдвигал доводы в пользу того, что женственность служит своей цели как средство обеспечения отношений между мужчинами, как закодированный набор символов, сигнализирующих о готовности к встрече людей одного пола. Женственность таким образом переключается с сущностной «внешней» идентификации на стратегическую роль, которая может приниматься по желанию. Хотя современное понимание кэмпа и женственности признает исполнительскую природу таких ролей, Кори в первую очередь доказывает, что женственность — скорее модус бытия, нежели стиль субкультуры.

[5] См. Michael Barry Goodman, Contemporary Literary Censorship: The Case History of Burroughs’ The Naked Lunch (London and Metuchen, NJ: The Scarecrow Press, 1981). В книге глубоко и подробно обсуждается место романа в в истории американской литературной цензуры.

[6] Барроуз, Naked Lunch (Paris: Olympia Press, 1959). Предположительно, «Бергер» — иронический выпад против Эдмунда Берглера, американского психоаналитика, чей непрофессиональный текст Homosexuality: Disease or Way of Life? (New York: Hill and Wang, 1956) был опубликован незадолго до «Нагого обеда». Берглер повторял типичные американские работы по гомосексуальности, подчеркивая неврозы гомосексуалистов и возможность излечения их. Отрицательный образ доктора у Барроуза (отраженный также в образе д-ра Бенуэя как архиманипулятора, жулика и преступника) говорит об антипатии автора к медицинскому истеблишменту 50-х годов. По иронии судьбы, один из критиков Барроуза в течение какого-то времени пользовался трудами Берглера по гомосексуальности как «инструментом анализа» при обсуждении роли женщин в художественной прозе Барроуза (предположительно, не зная, что Барроуз предпринял сатирическую атаку на Берглера в «Нагом обеде»).

[7] Позднее Барроуз в рассказе «Электрические» фантазирует о возмездии: там группа подростков-геев использует силу электрошоковой терапии в атаках на своих противников-гомофобов. См. Барроуз, «Дезинсектор!» (1973, русское издание — пер. Дм. Волчека, «Колонна», 2001).

[8] Спенсер приводит эксперименты, проводившиеся в Чехословакии докторами Смецем и Фройндом: они в подобном лечении пользовались рвотными средствами и слайдами обнаженных мужчин. Барроуз неудачно шутит о таком лечении в письме Гинзбергу в 1957 году: «Я рассказывал тебе о самце крысы, которого превратили в пидора шоковой терапией и обливанием холодной водой всякий раз, когда он бросался на самку? Самец этот говорит: “Любовь моя и пискнуть о себе не смеет”». Лабораторные крысы-геи вновь появляются в «Нагом обеде» в экспериментах Бенуэя.

[9] Метод Бенуэя — вывернутое наизнанку «лечение беседой». Вместо того, чтобы слушать Карла, Бенуэй беспрестанно говорит ему что-то. Ранее в «Нагом обеде» Профессор Интерзоны советует нам: «О человеке узнать можно больше, говоря с ним самому, а не слушая его», — тем самым явно проводя параллель со Старым Мореходом Коулриджа и психоанализом. Заимствование этого метода Бенуэем подчеркивает тот факт, что именно Бенуэй создает или по современной терминологии конструирует гейские самоопределения Карла.


Advertisements

2 Comments

Filed under men@work

2 responses to “Queer 15

  1. Pingback: Queer 16 | spintongues

  2. Pingback: Queer finish’d, etc. | spintongues

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s