in search of some heroes

Самодержец пустыни. Барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг и мир, в котором он жилСамодержец пустыни. Барон Р. Ф. Унгерн-Штернберг и мир, в котором он жил by Leonid Yuzefovich
My rating: 5 of 5 stars

Книга великолепная, скажу сразу. Юзефович описал и самого безумного барона, и, что ценно и немаловажно, миф о бароне, четко отделяя одно от другого. Такелажных крючьев нет, взяться вроде бы не за что: барон предстает нам исчерпывающе и грушевидно.
Вопрос здесь в другом: почему барон? У меня возникло подозрение — дело, конечно, не в том, что сам Юзефович из Перми и служил в Забайкалье, где ему про барона напомнили в начале 70-х, хотя это, конечно, повод взяться за многолетнее исследование этой исторической фигуры не лучше и не хуже прочих. (А мы понимаем, что все, кто привязан к местностям по одну или другую сторону Урала, природняют все эти местности безотносительно расстояний: мне, например, трудно ассоциироваться с историей московских удельных княжеств или сажанием Петербурга в болота — это все не моя история, — зато любой эпизод Большой игры, пусть даже в Средней Азии — это уже свое, родное; так же, я понимаю по интервью, это выходит и у Юзефовича, в этом смысле мы с ним земляки.)
Дело, мне кажется, скорее в общем нынешнем (я имею в виду конец ХХ — начало ХХI веков) безвременье, с его дефицитом исторических личностей и натурально героев, сколь неуравновешенными бы ни были они. На этом фоне безумный барон — фигура благодатная. Мне, к примеру, импонируют его сепаратизм и автономизм для Дальнего Востока в широком смысле, равно как и буддизм, пусть и понимаемый с точки зрения полевого командира (что там говорить, барон был отнюдь не панчен-лама, к тому же в его рассуждениях слышится знакомство с теософией). Кому-то может понравиться, я допускаю, его психопатия, аскетизм или садизм, тут все непросто. Ну а Дугин и прочие ебанашки понятно что вокруг навертели. Так что урок этой книжки, я подозреваю, в самом выборе центральной фигуры.
Ну и сама напрашивается параллель с деятельностью Т.Э. Лоренса в Аравии: те же годы (действовали они практически параллельно), те же цели (национальное объединение и изгнание захватчика), та же геометрия («чужак в земле чужой» натурально), только лояльность и повестка дня несколько отличаются. Да еще, конечно степени безумия у них разные. А так познакомить Унгерна с Лоренсом в какой-нибудь Валгалле было бы крайне занимательно.

With Lawrence in ArabiaWith Lawrence in Arabia by Lowell Thomas
My rating: 4 of 5 stars

Ранняя попытка агиографии еще одного героя-одиночки, перевернувшего чужую для него культуру. На его примере хорошо видно, до чего может довести романтическая любовь к другому этносу. Нынешняя история таких людей отчего-то не выдвигает — так что дело, видимо, в эпохе, когда еще можно было играть в «великие географические открытия», хоть и сильно запоздало. Теперь это уже как-то затруднительно, да и крови требует, видимо, больше.
Хотя качество «военной журналистики» Лоуэлла Томаса таково, что «война в стране 1001 ночи» выглядит вполне «потешной» и скорее напоминает кинофильм «Большая прогулка». А может, англичане на Ближнем Востоке и впрямь воевали веселей — что, впрочем, крови не отменяет, хотя из пропагандистских соображений зверства немцев/турок Томасом выпячиваются, а про англичан/арабов говорится как-то вскользь. Но таковы уж правила игры пропагандистов: детали можно проверить по другим источникам, а канву в целом автор излагает верно (и лихо). А когда вспоминаешь, что результатом этой «джентльменской кампании» стал передел всего Ближнего Востока и создание, в частности, государства Израиль, картинка обретает замечательную неодномерность. Глубину же ей сообщает наше знание новейшей истории, включая Пальмиру, разъебанную внуками и правнуками партизан Лоренса.
Но контраст между бароном Унгерном и полковником Лоренсом все ж разителен при генеральном сходстве этих фигур. Поражает совершенная личная незаинтересованность Лоренса в плодах своих партизанских и национально-объединительных трудов — он «просто выполнял свой долг» верного имперца и вставать во главе исламской империи, судя по всему, не собирался. Получается, что несколько лет он мотался по пустыне отчасти из собственной прихоти и странного удовольствия, кормил свои вполне кабинетные фантазии и детские увлечения — любовь к археологии, среди прочего, — и реализовал интерес к до-наполеоновским военным стратегиям.
А как персонаж Лоренс замечателен (Питер О’Тул был хорошей находкой помрежа по кастингу, но изобразил на экране хуй-знает-что, а не полковника-археолога). Сейчас, повторюсь, видимо больше не делают таких людей, которые всю свою судьбу превращают в литературный сюжет. Как-то у них это получается.

Зимняя дорогаЗимняя дорога by Leonid Yuzefovich
My rating: 5 of 5 stars

Продолжение саги об азиатских / сибирских / дальневосточных сепаратистах / автономистах. Ну, среди прочего, но как раз это несколько объединяет харизматичного мерзавца Унгерна и не слишком литературно-обаятельного, но порядочного Пепеляева, который, судя по всему, человеком был крайне достойным.
А восстание в Якутии (вот именно это в череде прочих) и северный поход Пепеляева — удивительный и не сразу приходящий на память эпизод гражданской войны, в котором для нас нынешних уроков много, но сможем ли мы ими воспользоваться — отдельный вопрос. Понятно, что якутам в свое время вовремя кинули кость национальной автономии, но внутренняя геополитическая логика осталась неразрешенной: Якутия — тоже не Россия, Россия — это то, что с запада до Урала, а после начинаются какие-то совершенно другие страны. Потанин был прав. Не в этом ли смысл загадочной недомолвки Юзефовича о причинах того, зачем он в 90-х начал собирать материалы по этой теме? Читатели понедалече, вроде Прилепина, не понимают (ну или делают вид, что не понимают) последней страницы книги.
Владивосток, конечно, был «последним русским городом», но это то, что касается городов больших. Довольно забыт тот факт, что до середины 1923 года старая Россия еще оставалась в Аяне и отчасти в Охотске — в тех не весьма приветливых местах на побережье Охотского моря, в общем. Потом же никакой России уже не осталось совсем, недаром даже название с географических карт исчезло. То что оно появилось потом — ложь и наебка. Мы и до сих пор вынуждены с этим мифом пропаганды жить.
А грустный пафос книги — в том, что история ничему не способна нас научить и вообще на нее, историю эту, лучше забить. Когда в человеке просыпаются и начинают действовать какие-то наджитейские (а то и надчеловеческие) силы (тяга к правде и порядочность, например), — вот тогда-то он и становится «над» историей, уж по крайней мере — в стороне от нее, выходит из ее потока, а то и принимается брести поперек или вопреки ему. Если индивидуальное в нем сильнее, ему что-то удается: одним из результатов может быть попытка строительства какой-нибудь утопии, например (зря автор стыдится этого понятия, по-моему). А если нет — он тонет в хтони, сливается с исторической массой, плывет по течению. Понятно, что против «красного» «белым» было не выстоять, сколько б мы ни утешали себя альтернативными сценариями. Хтонь побеждает числом, умение тут — фактор временный. Примеров тому и другому по обеим книгам Юзефовича разбросано во множестве — такая вот дилогия о роли личности в истории, как ни банально это звучит.

дополнительное чтение к этой части: Внутренняя Монголия Леонида Юзефовича

Собрание сочинений в шести томах. Том I. «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала»Собрание сочинений в шести томах. Том I. «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала» by Vladimir Arsenyev
My rating: 5 of 5 stars

Чтение Арсеньева — это возвращение в детство. Чтение Арсеньева сейчас — это дань детству, в котором Арсеньева, видать, не додали. Да и немудрено — издавали его тогда в детских пересказах, а в трехтомнике «Рубежа» (из заявленных шести, но черт его знает, состоится ли, и если да, то когда) — настоящее, сверенное и восстановленное. Эти три тома — подвиг, в первую очередь, редактора Ивана Егорчева, который кропотливо все это делает. И что бы ни говорили вам в интернетах, первое полное издание Арсеньева после «Примиздатовского» шеститомника 1947 года — вот это (да, издательство «Краски», находившее по адресу пр-т 100-летия Владивостока, 43, — это какая-то разводка, их издания никто не видел).
Чтение Арсеньева очень успокаивает, как выяснилось. Особых головокружительных или зубодробительных приключений у него нет, места всё знакомые, регулярные списки флоры, фауны, горных пород и названий притоков — это, по сути, мантры. В общем, все монотонно, а писатель Арсеньев скверный (хоть и получше графомана Байкова — у ВК я насчитал всего с десяток повторяющихся клише). Противостояния человека и природы тоже как-то не присутствует, если не считать загадочной головки в 4-й экспедиции, когда у всех вдруг развилась алиментарная дистрофия. Поневоле задумаешься, не из-за смерти ли Дерсу это случилось. А Дерсу прекрасен, хотя и типичен — мы же понимаем, что образ это скорее собирательный, да и на его месте мог оказаться какой угодно гольд. Их потом и было у Арсеньева сколько-то.
Ну и да — при чтении двух первых книг (они же и самые знаменитые), отчетливо понимаешь, кто на Дальнем Востоке хозяин. Это даже не китайцы и не маньчжуры, а несчастные затравленные и сведенные к ногтю туземцы этого неопределимого этноса. В русском же населении, за редким исключением (староверов, например), а особенно — у ебаной местной власти, — и до начала XXI века уживаются психология гастролера (урвать побольше и поскорей) и переселенца (пусть казна нас кормит). Вот это и есть доминанты всего политического дискурса Дальнего Востока, так что какая уж тут самостоятельность в диапазоне от автономии до независимости? Этими векторами у них все и ограничивается.

Собрание сочинений в шести томах. Том 2Собрание сочинений в шести томах. Том 2 by Vladimir Arsenyev
My rating: 5 of 5 stars

Продолжение путешествий Арсеньева после смерти Дерсу. Фактически это третья часть классической трилогии с дополнительными материалами + внезапно экспедиция 1927 года, а интервал в 17 лет пока остался незаполненным. Читать — как заполнять пустые места на картах Дальневосточной Атлантиды. Мантрический характер письма сохранился (и стиль чуть получше, чем в первых двух), а ритуальный характер хожденья по тайге придает определенный монотонный ритм повествованию, вкупе со списками пород (геологических, животных и растительных) и топонимов. Приключений тут тоже несколько больше — в силу того, что север Сихотэ-Алиня вообще место не благостное, все скитания Арсеньева и компании можно вполне рассматривать как квест по предместьям Мордора, без начала и с крайне туманной целью: смысл их — сам процесс скитаний. Все это и сообщает его книгам то самое обаяние непосредственно переживаемого опыта (как авторского, так и читательского).
Сам я в тех местах бывал лишь проездом из Хабаровска до Совгавани, можно сказать, что и не бывал вообще, но побережье Татарского пролива даже на меня в 80-х произвело самое тягостное впечатление (с другой стороны, на Сахалине, где я побывал позже, кстати сказать, — тоже; депрессивные эти места я до сих пор вспоминаю с некоторым ужасом). Арсеньев сейчас это мое тогдашнее мнение подтвердил (градус жути, каким бы ни был ничтожным, в этой части его записок выше, чем в первых книгах, чье действие происходит южнее). Как там выживали туземцы, понятно не очень, но у них с местными чертями явно было особые отношения. А места это неприятные то ли потому, что потоки ци с континента перекрываются Сахалином и образуют энергетические вихри, в которых это самое черт знает что может завестись, то ли еще почему. Но с летающим человеком Арсеньев, судя по косвенным данным, сталкивался. Также интересно и то, что именно огромное и тяжелое таскают по своему дну не очень глубокие и широкие дальневосточные реки.

Собрание сочинений в шести томах. Том 3Собрание сочинений в шести томах. Том 3 by Vladimir Arsenyev
My rating: 4 of 5 stars

В третьем томе Арсеньев предстает больше «человеком государственным» — здесь собрана часть его околонаучной публицистики и несколько ее жемчужин (исторических, мифологических, антропологических, этнографических и даже одна охотоведческая, как это ни странно). Ну и кроме того, мы не забываем, что он был «военным востоковедом» — все его экспедиции носили так или иначе секретно-рекогносцировочный характер, и в этом томе представлены некоторые результаты, не вошедшие в книги «для широкого читателя». Хотя он вольно пользовался «копипастой» и утилизировал многие куски из своих предыдущих работ, лишь слегка (или вообще не) их видоизменяя, мы едва ли будем вправе его в этом упрекать: посмотрим, как вы будете относиться к своей писанине, если писать станете урывками у костра в тайге после целого дня утомительных переходов по бурелому и снегам.
Как патриот Арсеньев, ясное дело, печется о благе страны, хотя забота его весьма умозрительна и наивна: он полагает, что кто-то, помимо него — и местных «инородцев», которых он искренне любит, — заинтересован в рачительном использовании таежных богатств. История наглядно показала, до чего он заблуждался: всем, от уездного начальства, до правительства в столицах, всегда было насрать, вымрет от бескормицы местное население, потому что пьяные переселенцы пустили неавторизованный пал, или нет. В этом смысле ничего не изменилось за прошедшие сто лет. Вопрос о необходимости дальневосточных колоний для империи по-прежнему висит в воздухе. В этом — и корни уже упоминавшего менталитета провинциальных обывателей.
Также крайне замечательно и показательно его отношение, например, к староверам. Он восхищается их несгибаемой нравственностью, порядливостью, однако тут же, не переводя дух, сетует на отсутствие у них «патриотизма»: переметнутся-де к японцам, если те не будут их обижать. С нынешней точки зрения такой очерк староверов и впрямь выглядит удивительно: они, похоже, умудрялись сочетать в себе косную традицию и здравый рационализм человека на (своей, но не всегда) земле, что делало их поистине космополитами — живи и давай жить другим, лишь бы в солдатчину никто не забривал. То же и с китайцами, при всей их неоднозначности на этих территориях: все, кто живет в гармонии с окружающей природой, вызывают уважение и восхищение Арсеньева. Хоть наш исследователь и служил, по сути, правящему режиму (и не одному), в глубине душе он оставался все же одиночкой и стихийным анархистом.
Теперь о грустном. Со-редактором третьего тома стал Владимир Соколов, а он, при всем моем к нему человеческом расположении, — прямо-таки явление инопланетного (в плохом смысле) разума. Статьи его, включенные в этот том, написаны «по методу Барроуза»: «Берем слово. Любое слово». Оттого то, что он хочет сказать, зачастую понять решительно невозможно. То, что было бы для этой книги, рассчитанной все ж не на читателей диссертаций, полезным (к примеру, очерк состояния русской этнографии и американистики в начале ХХ века или вполне оригинальные систематические соображения о «Маньчжурском мифе»), натурально тонут в потоках пустословия и того псевдоакадемического воляпюка, который, я полагаю, ныне канает за «исторический дискурс». Постоянное оправдывание присутствия России на этих территориях тоже, конечно, непростительно — и для историка, и для редактора (некоторые выводы Соколова впрямую противоречат впечатлениям и выводам Арсеньева, когда он его комментирует), и для жителя планеты Земля.
Тексты Соколова тут — обычный буквенный продукт современных «торговцев воздухом» и продажных политконсультантов. Такое камлание — помаванье руками и притягивание «мудей к бороде» — лучше всего воздействует на тупых чиновников и администраторов: они все равно не в состоянии понять 2/3 написанных слов и синтагм, для них там все звучит «по-научному», обильные сноски с еще большим количеством «умных» слов, набранных мелким кеглем, их гипнотизируют, и они замирают, даже не моргая. После этого, понятно, им можно продавать все, что угодно продавцу: рабский извод регионализма, например. Таков, по крайней мере, замысел, освященный традицией, — так делалось на Руси издавна (этим же порой грешит и Арсеньев, заметим в скобках, только он гораздо человечнее и порядочнее, да и «дискурс» тогда был не так изощрен). При переводе же на нормальный язык такие тексты усыхают в 5–10 раз, и читатель, подавляя в себе взрывы сардонического хохота (как в многостраничном трактате о связи «интертекста» и «гипертекста», например), то и дело ловит себя на мысленном вопле, адресованном автору: а теперь то же самое, но по-человечески! Предполагается, что эту книгу все же люди будут читать.
Очень жаль, в общем, что текстологические комментарии Ивана Егорчева (его комментарии, напротив, написаны нормально, информативны и уместны) стали жертвой этого «псевдоисторического шаманства»: на них постоянно встречаются отсылки, но сами они в томе отсутствуют. Другого объяснения этому косяку у меня нет, кроме того, что их пришлось выбросить в угоду статьям Соколова. Еще один системный недостаток: черно-белые репродукции цветных карт Арсеньева не имеют совершенно никакого смысла — разглядеть что-либо на них не представляется возможным.

дополнительное разглядывание:

Алекс Хитров иногда ездит по тем же местам, что и Арсеньев. вот здесь, например, его репортаж из Дальнего Кута: как жить в тайге без работы, полиции, девочек и дров. в его блоге можно и еще найти

еще один путешественник по тем же местам – Жека Ваш. у него в блоге много путешествий

а в Записках скучного человека – итоги некоторых этнографических экспедиций того же периода:
раз
два
три
четыре

Хунхузы. Необъявленная война. Этнический бандитизм на Дальнем ВостокеХунхузы. Необъявленная война. Этнический бандитизм на Дальнем Востоке by Дмитрий Ершов
My rating: 5 of 5 stars

На удивление очень толковая книжка (я немного ждал от такого названия и такой обложки, честно говоря, но нет) – фактически история освоения русскими Дальнего Востока через взаимодействие с китайцами, в очерках и сюжетах. Написано хорошо, изучено нормально, почти без глупостей (ну разве что автор падает жертвой некоторых мифов об Арсеньеве, старательно делая вид, что он их развенчивает, с этой вот интонацией “а-спорим-вы-не-знали-что-лед-то-на-самом-деле-вода-только-твердая”; да глупости о Каппеле пишет – на то время, когда генерал уже умер).
Ну и дополнительный плюс: дед автора – сам старый владивостокчанин, поэтому автор здесь не чужой. А минус – он как-то ухитряется, перейдя к событиям гражданской войны, остаться слегка под гипнозом советской пропаганды; по крайней мере, оборотами пользуется советскими.

Путешествие на Восток Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича, 1890-1891 (в 3 т.)Путешествие на Восток Его Императорского Высочества государя наследника цесаревича, 1890-1891 by Эспер Ухтомский
My rating: 5 of 5 stars

эти три тома я прочел давно, на самом деле, пока Рока Бриннера переводил. и она, я должен сказать, не лишена смысла до сих пор, помимо того, что очень красива

дополнительное чтение по регионалистике:

вот кто у нас в Маньчжурии сейчас дороги собирается строить

null

прекрасные новости из-под Уссурийска. Маньчжурия должна быть едина. китайцы тоже радуются – они просто еще не в курсе, что им там тоже не место. ханьцам место за их стеной, а Маньчжурия – для маньчжуров

и немного поэзии:

Качель. Шестая книга стихотворенийКачель. Шестая книга стихотворений by Valery Pereleshin
My rating: 5 of 5 stars

Все-таки в этом концептуальном сборнике слишком много для меня экзальтации: мне ближе поэты тихие, бытовые, светские, вроде Елагина или Моршена. Их спокойный тихий тон не делает их менее духовными или возвышенными, а подчеркнутая, надрывная апелляция Перелешина к иудео-христианской традиции как-то слишком утомляет. Но тут, через призму кликушества, становится понятно, до чего все ж христианство — дикарская и языческая религия. С другой стороны, вся христианская мистика такова, даже без членения на изводы: это и есть языческий материал поэзии акмеизма. Еще и поэтому те, кто тихонько ищет высокого только в себе, без воззваний к высшим силам, без перекладывания ответственности за собственные поступки и решения на абстракции христианской мистики, как-то родней, что ли.
Но из всех этих воплей с амвона выделяется венок сонетов «Крестный путь» — произведение в своем жанре идеальное, взрослое и мудрое: там человек остается наедине с богом (не важно, каким) и разбирается по-серьезному. Своеобразный приквел к «Камням преткновенным» Юрия Кабанкова, а это произведение тоже поистине великое.

Ариэль. Девятая книга стиховАриэль. Девятая книга стихов by Valery Pereleshin
My rating: 5 of 5 stars

Удивительный шедевр русской гомоэротической поэзии, подозреваю — забытый. Одновременно — памятник великому Евгению Витковскому, который с автором дружил, но, по-моему, все-таки не встречался. Понятно, что в этой «любви по переписке» в до-интернетную эпоху все чувства бывали обострены до боли, до того, что становится неловко читать эти сонеты — как подглядывать за взрослыми — только не стоит забывать: мало того, что автор и «Женя» — литературные персонажи, но и во всей книге все же ощущается некая литературная игра, и чем дальше, тем сильней, с отсылками к предтечам от Державина до Кузмина и Уайлда. Удивительно изящный и пронзительный, а одновременно — и титанический — труд. Диву даешься, до чего разносторонен, многопланов и неоднозначен был Валерий Перелешин. Наверное, последний поистине великий русский поэт.

Три родины. Десятая книга стиховТри родины. Десятая книга стихов by Valery Pereleshin
My rating: 5 of 5 stars

P.S. В стихотворении “Бездна”, приведенном здесь (на самом деле оно из сборника “Жертва” и написано в 1943-м), – ключ ко всей “Качели”: “Грех, ты моя удивительная качель”. Вряд ли я заметил это первым, но теперь все смотрится несколько иначе, в т.ч. интонационно.

  

 


и еще немного поэзии обыденной жизни на исторической родине от Вячи:

Advertisements

2 Comments

Filed under just so stories

2 responses to “in search of some heroes

  1. Жека, он, конечно, наш, но на самом деле он Ващ, в смысле Ващенко. Вдруг не в курсе )

    Like

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s