writing on writing

во, я ее вчера закончил

 

On WritingOn Writing by Charles Bukowski
My rating: 5 of 5 stars

Превосходное дополнение испанского буковскиведа (их на самом деле сейчас двое осталось — он да Калонн) к великому трехтомнику переписки Буковски, в 90-х собранного Шеймасом Куни (этот эпистолярный трехтомник на русском языке не светит никому, так что будем иметь что получилось). Мудрый голос настоящего учителя жизни всегда утешает — вот что я могу в очередной раз сказать. Это как с самим собой разговаривать, только с хорошей точностью окажется, что Буковски уже это сформулировал емче, красочнее и точнее, а так — полное попадание. Кроме того — и то же самое было с трехтомником — эти «Письма о письме» — превосходный учебник литературы: и как ее читать, и как ее делать. Буковски был настолько целен, что его литературная матрица будет иметь значение столько, сколько существует сама литература. О политике я даже не говорю — его письма 70-х, к примеру, годов, читаются как актуальный комментарий к дням и событиям нынешним.
Ну и да — за справочный аппарат к этой книжке я хочу какую-нибудь премию. Я серьезно.

чтоб было понятно, что внутри, вот несколько образцов его писем из первого тома трехтомника (я их когда-то переводил, не помню, зачем, для какого-то журнала)

Из письма Джори Шёрмену[1]
[1961?]

[***] Тот факт, что поэты всего мира пьяны, — хороший показатель его состояния. Крюкокрюз[2] говорит что-то о том, что сущность поэзии имеет форму женского тела. Чудесно, должно быть, оставаться таким изумительно простым и отстраненным. Секс — это окончательная ловушка, закрытие исцелованной сталью двери. Лоренс был ближе — он искал женственной изнеженности от плоти к душе, к критиканству того, что работает неуклюже и уродливо. Крюз же просто хлебает секс огромными пьяными глотками, поскольку не знает, чем еще заняться, — что, само по себе, обычнейшая «американа»: думать об этом, жеманничать, таскать в заднем кармане грязную порнуху, однако страна эта, несмотря на это все, остается самой что ни на есть пуританской. Женщины здесь задирают цену слишком высоко, а мальчишки уединяются за амбаром с коровой. Отчего круто приходится и мальчишкам, и коровам, и женщинам.

Я только что прочел бессмертные стихи из тех, что на все времена, и отвял. Не знаю, кто виноват; может — погода, но в них я чувствую сплошную претенциозность и поетические танцы-шманцы: я пишу стихи, они, похоже, говорят, поглядите-ка на меня! Поэзию следует забыть; мы должны взяться за малярную краску, шлеп, шлеп. Думаю, человека следует заставлять писать в комнате, набитой черепами, чтобы висели шматы сырого мяса, и его бы грызли жирные ленивые крысы, чтобы глазницы безмузыкально таращились в мокрый, эфиром пропитанный, любовью вымоченный, ненавистью пронизанный мозг, и чтобы на веки вечные ракеты, трассеры и цепи истории носились летучими мышами, хлопая ошалело крыльями, и дым, и черепа чтобы звенели в пиве. Да. [***]

Джону Уэббу[3]
[ок. 1 октября 1962 г.]

[***] У меня закончилась менопауза или что, к чертовой матери, там у меня было. Длилось всего месяц; может, и что-то другое. Я не прочь спятить, если только это окажется чисто. Неряшливо мне не нравится. Да, ты-то уж знаешь, что любой из нас, кто работает со словом, открыт чему угодно, то есть, в любой день можем промерить край обрыва. Такова природа того, что остаешься как можно более живым: пока остальные умирают медленно, мы скорее задуем огонь одним, блядь, быстрым порывом — посмотри на Ван Гога, посмотри на Хемингуэя, посмотри на Чаттертона, посмотри на всю эту байду что вдоль, что поперек. А если мы и не убьем себя, нас прикончит Государство: посмотри на Аристотеля, посмотри на Лорку. И на Вийона — его выгнали из Парижа лишь потому, что между стишками он немножко подворовывал. Нам светят трудные времена, Джон, как на них ни пялься. Даже для тех из нас, кто не гиганты. Но гигантам еще труднее. Кости у них такие же, как у нас, но они напряглись и совершили прыжок. И потом, тут всегда есть жвачка и говно: те, кто пишет дрянные стишки, блюдя расписание, детей, пристойность новой машины, нового дома. Они-то загасятся со стихами — если только ничего больше не потеряют. Так не выйдет. Человек не может делить свои импульсы и ожидать, что в каждом коридоре ему будет гореть свет. А вот первые битники, сколько бы по ним ни колотили, — у них Идея была. Но их окружили и одолели подделки, парняги с приятно подстриженными бородками, одинокие сердца в поисках бесплатной жопки, любители софитов, поэты-рифмачи, гомосексуалисты, бродяги, туристы — то же, что убило Деревню. Искусство не может действовать в Толпах. Искусство не принадлежит вечеринкам, да и Инаугурационным Речам не принадлежит. Оно принадлежит тому, кто сидит напротив Хрущева, но только если этот кто-то пьет с ним пиво и говорит о чем угодно, кроме политики… и хороших тем для разговора очень много. Сильный юный талант пробьется. А потом не сможет выдержать света. Фигня это, просто обычный старомодный болван, и показывает, что Художник был с самого начала не готов. Говорят дни; рассказывают годы; столетия выкидывают мусор. [***]

Джону Уэббу
[ок. 1 октября 1961 г.]

[***] Я всегда был довольно-таки вне всего, и я не только про искусство, которое пытаюсь отослать сквозь свою пишущую машинку, хотя и тут, похоже, стою за воротами. А похоже это по множеству отказов мне в том, что я вообще пишу поэзию. Или как мне однажды сказал один дорогой друг: «Ты не понимаешь истинного смысла поэзии. Ты не лиричен. Ты не поешь! Ты записываешь треп в баре. То, что ты пишешь, можно услышать в любой день в любом баре».

Я всегда относился к тем, кто все делает не так. В сущности, это потому, что в марше я не участвую.

Для меня все — не вполне реально. Трамваи. бомбы. жучки. женщины. лампочки. пятачки травы. Все это нереально. Смерть, которая вполне истинна, — даже она кажется нереальной. Не так давно я побывал в благотворительной палате больницы в одном из наших крупных городов. Нет, паршиво выразился: вся эта проклятущая больница была сплошной благотворительной палатой, там только и делать, что ползать повсюду, некое чистилище на земле, где умирающим дают лежать в вони собственных простыней по многу дней, а явление медсестры — как искупление, а появление врача — словно самого Господа Бога. Все это — довольно таки вне. Нет, мужчин и женщин все-таки держат в разных отделениях. Но на этом всякая индивидуальность, все личные особенности, которые нам дозволяют сохранить, и заканчиваются; то, что остается от нашего биологического пола. [***]


[1] Буковский характеризовал Джори Шёрмена как «раннего таланта». Этот поэт в то время жил в Сан-Франциско и вместе с Буковским публиковался в крохотных журнальчиках, типа «Эпоса», чей редактор Эвелин Торн и предложила им переписываться. — Прим. Шеймаса Куни.

[2] Имеется в виду Джадсон Крюз — с 1949 г. плодовитый автор книг и брошюр, выходивших в маленьких независимых издательствах. — Прим. Ш.К.

[3] Чета Уэббов тогда готовила номер своего журнала «Изгой», посвященный исключительно Буковски, которого Уэбб объявил «Изгоем Года». — Прим. Ш.К.

еще некоторое количество дополнительных материалов:

Абель Дебритто о работе над этой книжкой

рецензия в “Индепенденте”

рецензия в “Энтропии”

рецензия в “Пейсте”

рецензия в “Нью-Йорк Таймз”

рецензия в “Хаффингтоне”

нарезка в “Телеграфе”

одна из героинь книжки:

да, это Линда Кинг, она же известная Лидия


а вы порядке тематического саундтрека – одна из самых буковских песен в русском роке. если не самая:

Advertisements

Leave a comment

Filed under men@work

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s