our ragged recreations

Damned to Fame: the Life of Samuel BeckettDamned to Fame: the Life of Samuel Beckett by James Knowlson
My rating: 5 of 5 stars

Одна из лучших биографий всех времен и народов (не только нами признано — ну и да, худшего нам не надо). Ноулсон начинал как литературовед, а одним из условий Бекетта было то, что он авторизует свою био, только если автор ее будет хорошо разбираться в его работах — и Ноулсон этому условию просоответствовал. Да и 20 лет разговоров с самим Бекеттом не помешали. Прекрасная пара к Эллмановой био Джойса.
Исходя из текстов самого Бекетта, возникает ощущение, что он жил в некоем вакууме, на своем нобелевском олимпе, ни с кем не общаясь и стремясь только к «сокращению, вычеркиванию и ухудшению». Так-то оно так, но лишь до некоторой степени. Ноулсон скрупулезно хронометрирует все его путешествия (иногда вполне лихорадочные) по Европе и некоторым другим частям света, запутанную личную жизнь и исчерпывающе описывает всю нейросеть дружеских и родственных связей. При этом тщательно сверяя все с перепиской и личными календарями. Но в простоте и обычности своей жизнь его приблизилась к настоящей святости — и это среди суетливого Парижа и осмысленной активности вплоть до последних месяцев, а не в каком-нибудь горном святилище. И не считая того, что он сам был практически свят в своей доброте. (А последние страницы книги натурально разбивают сердце.)
Ну и да — это еще были те времена (видимо, последние), когда театр еще был искусством, к нему еще можно было относиться всерьез и по-настоящему его любить. Это важно. Потому что во внешнем своем проявлении именно в театре Бекетт был подлинным господом богом.

Живу беспокойно... Из дневниковЖиву беспокойно… Из дневников by Evgeny Shvarts
My rating: 5 of 5 stars

В своих дневниках (с их непростой историей, см. сам текст) Шварц исходил из ряда вполне практических задач: научиться писать прозу — научиться писать о себе — писать о себе интересно — и при этом не врать. А вот это, говорит нам сам мемуарист, как раз невозможно. Но мы теперь понимаем, что ему все удалось. Его воспоминания о детстве — это будет посильнее страданий юного Вертера, а страницы о блокаде Ленинграда и эвакуации — среди лучшего, что об этом написано вообще.
В отличие от предыдущего нашего оратора, Шварц, судя по всему, что мы о нем знаем, человек вполне приличный. Он не кривляется, не кокетничает, о себе пишет жестко, но без показного самоуничижения. Не сравнивать с дневниками Чуковского невозможно (такова, собственно, и была наша читательская задача).
Ну и здесь мы находит прямое подтверждение собственно недоброты Чуковского. На той книге я как-то постеснялся говорить о его отношении к детям, решив, что не мое это дело — выносить какие-то суждения (и был, конечно, прав): дневники сильно усечены наследниками, я много не знаю и вообще. Но оказывается, и тогда я все понял правильно: Шварц открытым текстом пишет о ненависти Чуковского к детям вообще и своим в особенности (за исключением Муры, которая рано умерла). При чтении даже санированной версии дневников Чуковского это очевидно, так что не бойтесь доверять себе. А в юбилейном (к 130-летию) томе воспоминаний о Чуковском воспроизведены оба текста Шварца о нем: тот, что был «датским», и тот, который скомпилирован из этих дневниковых записей и опубликован где-то не в СССР. Легко догадаться, что наследники больше верят агиографии, а мотивации Шварца подвергают в комментариях уничижительному анализу: личная вражда, зависть, юношеское непонимание патрона, все вот это вот. И завершают свой наброс: «непонятно, что Шварц хотел этим сказать». Ой ладно — все там понятно: что Шварц хотел сказать, то и сказал. Если он в дневниках (вот уж где нет сомнений, что они для публикации не предназначались; ну и мы не забываем, что и они санированы публикаторами) выражается нечетко, то, как правило, тщательно это оговаривает: мол не хочу или не могу писать о каких-то годах или людях. Кокетничать ему резона не было, и не замечать этого — значит сознательно возводить поклеп на автора.
Кстати, о литературоведческой памяти Чуковского Шварц тоже скверного мнения — ее попросту не было, как он говорит: Чуковский часто сочинял, его анекдоты проходили… ну, не литературную обработку, хотя и ее тоже, а многократную обкатку в разговорах, заимствовались и выдавались за собственные наблюдения. Но тут Чуковскому все же удалось нас обмануть.
Приходится признать, что в вопросах перевода Шварц не очень компетентен. Роман Пруста (который им и комментаторами упоминается в аграмматичной и архаичной форме: «В поисках за утраченным временем»), например, считает непереводимым и продолжительно о его непереводимости рассуждает (хотя есть у него точное наблюдение о подмене лексического пласта в переводе Франковского, кому и принадлежит это «за» в заголовке), а перевод «Пиквика» Иринархом Введенским считает совершенно гениальным (но тут явно синдром мамы-утки). Кстати, он же употребляет дикую форму названия известного рассказа — «Падение дома Уошеров». Откуда это вообще взялось? Комментаторы тупо повторяют нелепицу, но они вообще странные: рукопись этих дневников называется у них почему-то «подлинником», аллюзия — «аналогией», а самом дневникам приписана «сложная структура».
Хотя ничего сложного в ней, конечно, нет — это просто дневник + автобиография + мемуары + портреты с натуры, размеченные датами. И дай нам бог всем так уметь писать о людях — Шварц старался вытащить из всех своих персонажей, находящихся в нечеловеческих обстоятельствах (после революции, конечно), в первую очередь человеческое. Нечеловечие среды он, кстати, прекрасно сознавал, а потому писал преимущественно о «косном быте», «жизни как прежде», но осознание это прекрасно читается в его дневнике. В то свинское время нужно было очень стараться оставаться человеком. Самому Шварцу, судя по всему, это удалось.

Сколько хочешь крокодилов (Поэтическая серия Сколько хочешь крокодилов by Юрий Коваль
My rating: 5 of 5 stars

Даже не знаю, каким бы у меня было детство, если бы вместо какого-нибудь Михалкова я читал стихи Коваля, потому что они как-то совсем мимо меня прошли (я даже гениального мультика про сундук не видел, как выяснилось). Он, конечно, великий наследник обэриутов и сам собой лирический абсурдист. Как поэт, к тому же, он совершенно бесстрашен – например, не боится оставлять детское (вроде бы) стихотворение без драматической развязки, а уж с моралью там вообще все хорошо.
И да – он совершенно, наивно музыкален.


  

  

  

  


ну и немного культурного фона из адских 80-х

Advertisements

Leave a comment

Filed under just so stories

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s