dark and stormy nights

Cloth Of The TempestCloth Of The Tempest by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Сборник разных «экспериментов», включая рисованные и типографские, начинается с отрицательных отзывов и презрительных блёрбов (то же самое повторил и развил впоследствии Соррентино в своем «Рагу по-ирландски»). А основу составляют исторические и мифологические размышления, глубина и охват которых вполне поражают воображения — от «простонародного» поэта такого, конечно, не ждешь.

Песни невозврата (Поэтическая библиотека)Песни невозврата by Евгений Клюев
My rating: 5 of 5 stars

Это без дураков великое граждански-лирическое высказывание — причем «гражданственности» в этом сборнике гораздо больше, чем герменевтической лирики, чего в книгах у Клюева раньше я не замечал. Книга очень цельная, пронзительная, безжалостная и совершенно правдивая. Каждый текст бьет в точку и отзывается во мне-читателе (что раньше тоже было не всегда). О родине, нас отдельных предавшей, о стране, которая уже не наша, о нас, кто давно не в себе, о внешней и внутренней эмиграции. Ничего лучше по-русски я много лет уже не читал.

Тайны Безымянной батареи (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ССХXIX)Тайны Безымянной батареи by Арсений Несмелов
My rating: 4 of 5 stars

Шедевр дальневосточного трэша, написанный примерно 4-5 журналистами с неведомой целью (поднять тираж своей газеты?). Топографический и понятийный антураж на месте, приключения в романе (который заканчивается буквально на полуслове — вернее на прыжке автомобиля в воды Амурского залива) — в духе фарса «Алло! Алло!». Что может быть лучше для подогрева любви к родине долгим зимним вечером? Публикация романа закончилась с закрытием газеты советской властью, так что и этого мы ей не-забудет-не-простим. А все авторы закончили плохо, хоть и в разное время. «Саламандре» огромное спасибо и низкий поклон за публикацию этого текста.

Безумный лама (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CСХХIV)Безумный лама by Валентин Франчич
My rating: 2 of 5 stars

Сенсационные безделки — и такое ощущение, что автору либо лень их было дописывать, либо редакторы тех изданий, где он ими зарабатывал, порезали их ради объема. Ни стилем, ни слогом, ни полетом фантазии они, впрочем, не блещут и ценности не представляют, кроме археологической. Смысла в них, впрочем, тоже нет никакого. А вот «Красную Голгофу» его я бы прочел.

Мой дедушка – памятник (Журнальный вариант. Факсимильное изд.)  (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCVIII)Мой дедушка – памятник (Журнальный вариант. Факсимильное изд.) by Vasily Aksyonov
My rating: 2 of 5 stars

Хотя раннего и среднего Аксенова я читал много (позднего — уже нет, это, как сейчас называется, за гранью добра и зла), именно эту пионэрскую хряпу как-то пропустил. В 1970-м был еще мал, а журнал «Костер» и вообще никогда не выписывал, а потом она слилась с горизонтов вообще. Тут, как выяснилось, все вполне неплохо (all things considered), есть какое-то количество дабл-антандров, начиная с фамилии главгероя, которая отчего-то постоянно читается как «Страпонов», но советским воляпюком, конечно, надо владеть, приключения лихие и совершенно неправдоподобные. И в журнальной версии еще была эта мастурбационная фантазия о свободе перемещений совграждан по всему миру, которую из книжного издания, как я понимаю, потом вычеркнули и весь мир сделали сказочно-условным).
Хотя уже и тогда у Аксенова со вкусом и чувством меры было плоховато. Ну и да — мы удивляемся (или нет?), откуда потом взялось это искрометное чудо самобытного писателя Пелевина. Да вот оттуда же — он весь из раннего Аксенова.

Between Silliness and Satire: On Black Humor FictionBetween Silliness and Satire: On Black Humor Fiction by Daniel Green
My rating: 4 of 5 stars

Развернутое эссе лучшего нынче метакритика и вдумчивого читателя о понимании т.н. «черного юмора» на основе критических разборов «Уловки 22» и текстов других авторов, так или иначе входивших в пресловутую «Антологию» черного юмора» Брюса Джея Фридмена. Автор разбирается в том, что составляет основу ЧЮ и чего там больше — черноты или комедии. При том, что почти всегда согласен с тем, что Грин говорит и как воспринимает те или иные тексты, поскольку мы с ним, похоже, вообще ведьмы одного шабаша, тут я впервые наткнулся на озадачивающее утверждение: ему-де не очень понятно, отчего Воннегут стал популярен у молодежи 60-70-х, ведь он же исходил из такого сильного разочарования в человеке и человечестве, а контркультура строилась на оголтелом, восторженном и ясноглазом идеализме (я утрирую). Да именно, блядь, поэтому. Тут, я думаю, проявляется наша с ним разница не столько поколенческая, сколько геополитическая. Отчего Воннегут был бешено популярен в совке, например, хоть и с запозданием? Не только же из-за того, что он смешной (в той его части, которая осталась не тронутой сознательными, сука, переводчиками), а смешное в совке, как и многое другое, было в большом дефиците, правда?
Впрочем, в других текстах своих Грин говорит о том, что точка зрения его менялась по ходу лет, так что я надеюсь найти где-то еще разъяснение этому странному умозаключению.

American Postmodern FictionAmerican Postmodern Fiction by Daniel Green
My rating: 5 of 5 stars

Это книжка о любимых писателях и некоторых их произведениях — небольшая (ок. 95 стр.), но плотная. Среди прочего, Грин тут задается вопросом, почему у ширнармасс и т.н. «критиков», которые их обслуживают, так не заладилось с постмодерном, хотя, казалось бы, книжки и книжки. Но я по собственному опыту знаю, что тот читатель, который не кондиционирован «нормами» и господствующими доктринами, гораздо легче воспринимает тексты любой сложности, чем читатель т.н. «умный». Он просто не знает, что есть некоторое «так надо» и воспринимает все естественнее… Но я отвлекся. Так вот, Грин пишет, что постмодернисты огребали нападки с разных сторон, и стороны эти были объединены зачастую только одним — злостью на постмодерн, если не ненавистью к нему. Так что же в экспериментальном подходе так возмущает критиков и академиков? — спрашивает Грин. И пытается ответить дальше: это комедия, абсурд и юмор, как ни странно, поскольку именно они — основном элемент в т.н. «чорном йуморе». Юмор же — дело очень индивидуальное, а эти самые критики часто оказываются его чувства просто-напросто лишены и не понимают, что Пинчон, к примеру, в первую очередь — очень смешной писатель, а паранойя, энтропия и второй закон термодинамики — это уже дело восемнадцатое; выделяя у него только это (ну и ища Смысл), они благополучно кастрируют автора и его заряд. Не только к Пинчону относится, конечно, хотя это наблюдение Грина относилось к нему. Именно насмешка постмодернистов над реальностью их оскорбляет, потому что миром у нас по-прежнему правят унылые идиоты. Посмотрите на нынешнюю русскую критику, ага.
Еще одно замечание на полях: не мне одному, оказывается, непонятно, зачем Бартелми при жизни антологизировал свои рассказы в этих монструозных сборниках — по 60 и 40 рассказов. Они же совершенно искусственные и мертвые в смысле подборок, там ничего не дышит, в отличие от первоначальных книжек, где все живое и светится. (Еще более в скобках заметим, что автор почему-то считает редактора Бартелми Кима Хёрцингера девочкой, но это, возможно, случайность.)
Это я, понятно, своими словами местами пересказал, у Грина все укладывается в несколько другую матрицу, но, как и в случае с его критикой критики, такие тексты наводят, что называется, на мысли, и не проводить параллели мы не можем — мир-то все-таки у нас един. А самое главное в таких книжках, как эта, — они заставляют снова поверить в силу слова и в литературу. Точнее в тот факт, что она где-то по-прежнему существует и разговаривает с нами.

Experimental Fiction NowExperimental Fiction Now by Daniel Green
My rating: 5 of 5 stars

Грин, конечно, прав — и в этой, и последующей книжках, — развивая тезис, что и модернистский, и постмодернистский эксперименты в литературе не были никаким подрывом устоев, что бы нам ни говорили сами авторы и их критики. Это было расширением старых приемов, надстройкой над ними новых (ну, относительно), а в итоге — раскрепощением их и шагами к новым степеням свободы. Это помимо совершенствования аппарата и инструментария отражения изменявшейся реальности после первой и второй войн и осмысления их. Ну и не только для авторов, само собой, была эта игрушка, но и для читателей, кому предлагались новые практики и алгоритмы чтения.
За что и любим мы их, а не вот эту вот мейнстримную жвачку, которую все пережевывают и поглощают в массовых количествах — в первую очередь потому, что «понимают» ее, или думают, что понимают, или считают, что думают, хотя утверждают, что любят ее не за это, а главным образом потому, что думать там не нужно. Я понятно? Теперь об узлах особого интереса.
Этот сборник очерков Грин начинает с разбора ДФУ — он в своем, разумеется, праве, ибо Уоллес, конечно, экспериментатор, но, как бы сочувственно Грин к нему ни относился, а относится он к нему с большим сочувствием, невозможно не видеть, насколько ДФУ мелок и вторичен по сравнению с другими персонажами этой же книжки. Начиная с его утверждения (цитируемого) о том, что дескать ирония постмодернистов происходит из тех же корней, что и молодежный бунт контркультуры, ха-ха, — или выяснения, что весь его анализ телевидения основан на просмотре рекламы и ситкомов. Ничего другого ДФУ, судя по всему, просто не смотрел.
А вывод, к которому приходит Грин, мне видится важным: хоть ДФУ и экспериментировал с формой, но он в первую очередь реалист, махровый и кондовый. Просто он отражал мерзкий окружающий мир 80-90-х мерзким современным языком. Возможно, такой угол зрения меня с его творчеством как-то примирит, пока не знаю. Но тут я понял, отчего он мне так активно не нравится: чувак просто не летает. Ну и да — ему просто не о чем было больше писать, что, конечно, сообщает нам о нем что-то дополнительное, не то чтоб оно было новостью.
Ну и еще из приятного: здесь я нашел подтверждение и тому, что Штукарство Дэниэлевски (или Данилевского, как его теперь стало принято называть) не стоит — да и невозможно — принимать всерьез. Лучше читать тех, у кого он подреза́л приемы, — Сукеника или Федермена, в частности. Хотя об этом я уже упоминал.

Агентство Пинкертона (Новая шерлокиана, Вып. XVIII)Агентство Пинкертона by Lydia Ginzburg
My rating: 2 of 5 stars

Первый роман Лидии Гинзбург 1931 года, с мучительной историей издания, поэтому мы не знаем, что там у нее было в начале, и судим только по тому, что видим. Это такой заход в парк «Пинчон-ленд» — с «глазами советского человека».
Вообще, конечно, это гибрид бульварного романа с политинформацией — т.е. если говорить по-простому, по-современному, Гинзбург пыталась написать политический триллер, а уж что вышло после множественных «редактур», оказалось совершенно шизофреническим. Потому что все, что там происходит, крайне бессвязно, автор будто бредит, лихорадочно, торопливо скачет с одного на другое. Да, есть особенности монтажа «младоформалистов», или как их там называли. Но это всего не объясняет. Как не объясняет и то, что роман был, по сути своей, халтурен.
А материал — благодатный. Колорадские трудовые войны, «пинкертоны», террористы, провокаторы, разложение ими профсоюзов… прямо «AtD», никак не меньше. Автор, к счастью, в послесловии поясняет, что события многих лет она спрессовала в один год для наглядности (в реальности эти события происходят с 1903 по 1908, но в романе они спрессованы в 1905-й и переставлены местами, так что любопытствующему предстоит решать отдельный ребус), — иначе это было совершенно непростительно, но, по крайней мере, становится ясно, что автор поступала так сознательно. Не то чтоб ей помогло «войти в советскую литературу», заметим.
И домашнюю работу она проделала, это видно, — хоть и по газетам (в Штатах сама Л.Я., насколько мне известно, так никогда и не была), и залепуха там не в цифрах и фактах, а в трактовках (приводящаяся здесь же в приложении брошюра Тагамлицкого, которая стала основой для романа, настолько бредова, что читать ее, в общем не нужно, — разве что для того, чтобы увидеть, кто и где первым начал бредить). И, конечно, в том, что Америка здесь подается человеком, у которого все представления о загранице почерпнуты из дурных переводов Дикенза, где губернаторы обязательно носят шпаги и у всех богатеев непременно есть «грумы».
Но все равно «глаза советского человека» — это еще полбеды. Беда — это «стиль советского человека», этот жеманный мещанский канцелярит курсисток, ставших секретаршами и выбившихся в домоуправы, который служит основой гладкописи т.н. «советской школы переводы» и перемежается полуграмотными цитатами из советской прессы («довлеет» там, конечно, что-то над чем-то, но это ладно). Которыми якобы говорят живые люди.
Но самый полный ад и кровь из глаз — это шизофрения имен и названий. Отдельным упражнением при чтении было пытаться перевести имена и названия обратно на английский, чтобы понять, хоть о ком идет речь. Чемпионом стала фамилия «Гавкинс», но с нею мы справились (да и вы, немного напрягшись, думаю, угадаете). А вот с одной — нет. В романе действует реальный персонаж, вполне пинчоновский, профессиональный провокатор, известный под именем Хэрри Орчард. В реальности его звали Алберт Хорсли, и Гинзбург выставляет его совершенно субнормальным кретином, каковым он в действительности не был, конечно (это к вопросу о трактовках). Так вот, признать его в персонаже Гинзбург, которого зовут «Альберт Гезерлей» возможным мне никак не представилось.
Так что добро пожаловать в Идаго, Мильвоки и Вумниг. Путешествие, я думаю, окажется, небезыинтересным. Если не заблудитесь.

Прогулка по Дальнему Востоку (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXХVIII)Прогулка по Дальнему Востоку by Claude Farrère
My rating: 3 of 5 stars

Невредное развлекательное страноведение такое, довольно поверхностный, но забавный травелог с обширными цитатами из Пьера Лоти. Извод этакого неглупого журнального чтива для барышень, недаров автор к ним все время обращается. А что все очень поверхностно – так это ж не трактат.
Бог знает, что было в оригинале, но перевод довольно живой и «не-советский», по крайней мере, голос рассказчика слышен.

Океания: Очерк и стихи (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ССXII)Океания: Очерк и стихи by Konstantin Balmont
My rating: 4 of 5 stars

Прекрасный текст самого очерка (а стихи я уже и так читал почти все), очень искренний, хоть и экзальтированный. Все это Бальмонт действительно, видя, любил — и себя во всем этом он тоже, конечно, очень любил. И все было бы прекрасно, если б не обилие девербативов. Но таково, видимо, было его представление о красоте и звучности слога.


  

  

  


Advertisements

Leave a comment

Filed under just so stories

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s