Mother|Father 12

Майкл Мехиа
КОЙОТ ВЕЗЕТ НАС ДОМОЙ

Близняшки, упакованные под запасное колесо, рассказывают нам про небольшой квадратный jardín где-то в своясях Халиско — с аккуратно подстриженными лаврами и чугунной эстрадой, где однажды стоял и чесал себе яйца Порфирио Диас. Где пердел Панчо Вилья. Где харкал Ласаро Карденас. Где ковырялся в зубах Бисенте Фокс. О том самом месте, где все ссал и ссал Субкоманданте Маркос — яйцастый черный чиуауа Tía Хилы, — и никак выссаться не мог, а потом полез сношать крошку Нативидад, у которой даже подгузника не было. Сбежался народ. Деток-гибридов последний раз-то перед самой войной видали — это еще Хуан-эль-Осо был, чью мамашу увез в Акапулько цирковой медведь из Леона.

Близняшки ждали на обочине, по их утверждению, смотрели, как окровавленного мученика мимо несут, и тут из кантины вышел наконец Койот. Серебряный скорпион у него на пряжке ремня щелкал клешнями, и под эту музыку плясали семь слепых сестер.

— Ты нас заберешь? — спросили близняшки.

Койот втянул носом воздух и примерился к луне, расставив большой и указательный пальцы. Полна больше, чем наполовину, и близняшки странную штуку притащили. Но Койота это не заботило. Он перевел их через мост, провел по парку к арройо, где мы все спали в «нове» — среди пятнистых цапель, искореженной бытовой техники, покрышек, мариконов и пользованных презеров. По телевизору стенала женщина.

— Двиньтесь-ка, малютки, — прошептал Койот. — Места мало, periquitos.

В этой истории некоторые листики падают нипочему. И до сих пор нам слышно, как играет оркестр — близняшки так и говорили: трубы и кларнеты спиралями взмывают вверх, как сбрендившие шутихи, и взрываются розовыми искрами над головами толпы. Все это случилось во времена воздушных шариков и райков с марионетками, говорят. Это двигатель машины — или туба? Коробка передач — или малый барабан? Пыль и камень становятся асфальтом. На голубом рассвете возникает пустыня. Какие-то камни, нопаль с красными цветами, изможденная лошадь, козел.

Да ничего, говорим мы. Уже хоть какое-то начало. В него можно и поверить. Éste era и нас тут нет.

* * *

Наутро мы видим: какие-то пацаны швыряются камнями в голову женщины у обочины. Мы подъезжаем ближе, и они сматываются на великах.

— Я с мужчиной познакомилась на дискотеке, — сообщает нам голова. Голова этой женщины рассказывает нам, что человек тот был сыном богатого mestizo, она танцевала с ним полечку и потеряла одну сношенную уарачу. А он потом ее вычислил, натянул ей на ногу пластмассовый тапок, который где-то подобрал, чуть пальцы не сплющил — и объявил, что женится на ней. Той же ночью запузырил ей вовнутрь близняшек, а когда они родились, ее сводные сестрицы продали их каким-то голубоглазым гринго из Нью-Хейвена. Муж ей отомстил — закопал тут по самую шею.

— Сучки эти небось шампань сейчас глушат в Поланко! Но они за мной вернутся, — говорит она. — Вернутся мои малютки, мои беленькие деточки.

Чей-то камень, должно быть что-то у нее в голове сбил с места. Мы кидаем еще, пока Койот трусит чуть дальше по дороге задрать лапу на том месте, где женщина похоронила беса, заловив его в бутылку.

— Mis gringitas! — кричит голова. — Денег захватите!

Бах!

* * *

Мы слышим, как родители наши тащат длинные мешки по полям широколиственной горькой зелени, нам не ведомой. Они работают в саду мелких сучковатых и шишковатых деревец, где ребятню растят при помощи пчел. Наши родители сощипывают их, тяжеленьких, с ветвей, срывают со стройных зеленых стебельков и закладывают за долговые расписки, которые означают еду и кабельное телевидение. Трактора заводятся и увозят их в Чикаго. Родители наши работают на фабрике — на конвейере собирают малюсеньких розовых младенцев, покрытых перышками. Они ждут нас, эти наши родители, с каменными лицами. Выкладывают нам шортики и маечки на твердой койке, наши родители. Это наша рабочая одежда.

* * *

Койот говорит: В Аризоне нашли каких-то чертей, в пустыне, забились среди раздувшихся трупов тех mojados из Гватемалы, Никарагуа и Мексики. Тоже работу искали. Им теперь, знаете, тоже нелегко.

* * *

Койот говорит? Те ребята — Коррин Корран, Тирин Тиран, Оин Оян, Педин Педан, Комин Коман… их заперли в вагоне-зерновозе в Матаморосе. И в Айове они на сортировке застряли на четыре месяца. Когда нашли, осталось от них мало что.

* * *

Койот будто старается поймать нас в ловушку своими историями. Послушать его — так он будто словарь читает.

— Верить никому нельзя, — говорит он. Терпеть не можем его нефритовую ныряльную маску, она хмурится, ее глаза-ракушки просто душу вынают. Если долго в них смотреть, тяжелеешь. Стареешь. Поэтому пусть себе говорит, мы не слушаем — и уж совершенно точно не сидим спокойно. Смотрим, как слова его кувыркаются из открытых окон, оборачиваются стервятниками на дороге — слетелись, клюют чей-то трупик.

— Что ты сказал, Койот? — спрашиваем мы. — Что это было? Что? — пока он не свирепеет, не жмет сильней на газ, и «нова» взбрыкивает и идет юзом. Да и волосы у него в ушах.

* * *

У мальчишки в подголовнике сестренка вырезана из коралла, а у железной девочки под задним сиденьем — подарок старику от трех сикушек-блондинок, они в Хуаресе в лотерею выиграли.

* * *

Койот велел нам ждать в «нове», но мы проголодались. В окно домика мы видели Гуамучильскую Ведьму — ее сиськи плюхались друг о друга, как два влажных сыра, Койот вцепился зубами в ее обвислую холку, а его костлявый розовый поршень ходил туда-сюда у нее в косматом крупе. Мы однажды облили водой ебущихся собак. Девчонка из Тисапана убила их домашнюю свинью — сунула ей в жопу зажженную свечку. Когда мы переходили автотрассу, кэмпер, ехавший на юг, раскатал в бумагу Пилар, Карлоса и Мигеля. Их сдуло куда-то в Сьерра-Мадрес. Adiós, muchachitos!

Мы были на кладбище, ноги ставили аккуратно. Когда мертвые говорят, там ходишь, как сквозь паутину.

— Кто там? — все время спрашивали они, но мы не могли вспомнить свои имена. Кругом везде собаками насрано.

— Не женись на болтливой, — сказал один.

— Не держи в доме палок просто так, — сказал другой.

— Не давай приюта сиротам, — крикнул третий. Мы все это записали веточками на песке, будто на той стороне нам такое не понадобится.

Под деревом мы нашли elotero — он сидел и доедал свои последние початки.

— Но мы же есть хотим, — сказали мы.

— Не нойте, — ответил торговец кукурузой и погрозил нам зонтиком. Каждому досталось по ядрышку — кроме Хулио, который получил шиш с маслом. Тут-то мы и заметили, что элотеро — труп.

— Меня кто-то зарезал. — Он как бы извинялся.

— Ничего я не резал! — возразил чей-то голос.

У него доброе лицо было, у этого торговца, и он перевел нас через горку к куче старых серебряных монет, а на них сверху — какашка. На камне сидел грустного вида бес — все разглаживал и выпрямлял три волосинки.

— Дьяблито, это твое? — спросили мы, показав на какашку — ну или на серебро, смотря как поглядеть. Он дал нам три попытки.

* * *

Койот гадит на заправке «Пемекса», а мы возле арройо находим пустую арахисовую скорлупку и тело принцессы. В землю вогнаны громадные архитектурные формы, все изрезанные картинками: ягуары и лягушки, ящерицы и пламя. Там трухлявые палицы и острые камни, как у маленьких воинов. Там пернатые маски с толстыми губами и пустыми глазами, что смотрят на солнце, а также картинки клыкастых тварей, которых мы не знаем. Которых мы и не хотим знать. Похоже на кэмпер, что мы видели под Текуалой: он перевернулся в канаву и горел, а все эти чертовы чичимеки плясали вокруг, и след обломков — ди-ви-ди, нижнего белья, купальных костюмов — тянулся по дороге с полмили драным опереньем кецаля.

— Мне страшно, Койот, — сказали мы. Он щелкает по нам хвостом.

Мертвая принцесса — как бумага. По краям загибается и бурая. Кто-то всю ее разрисовал картинками — она теперь как карта, как путешествие домой. Мы не умеем ее прочесть.

— Помоги мне, Койот, — говорим мы и показываем, но он нас уводит обратно к «нове» и потом целый час не говорит ни слова.

* * *

Но все равно мы не уверены, где или когда возникло это представление о наших родителях. Люди, которых ты никогда не видел, только и ждут, чтоб тебя накормить и одеть? Perro учил нас, что съедобно, а что нет. Gato — как охотиться на мелких тварей. Ardilla — беседовать. Vaca — усваивать. Burro — сносить удары. Мы учились возводить себе укрытия у arañas, а моно учил нас быть легкими — такими, что не дотянешься. Tecolote учил нас быть настороже всю ночь напролет.

Но потом мы однажды проснулись все мокрые — ибо думали о Сан-Диего, Тусоне, Денвере, Чикаго, Сан-Антонио, Атланте. Проснулись, ожидаючи Койота, и сами не знали, что ждем, следили, когда пыль от его «новы» возникнет на проселке от куоты. Нам было как-то не по себе. В животе пекло. И нос заложен. Чесались глаза. Человек, которого мы звали Tío, дал нам черную пилюлю, но она не помогла.

— Скоро вас не будет, — сказал он. Мы никогда не видели, чтоб он так улыбался.

А потом животные с нами уже не разговаривали. Отворачивались от нас. Стояли немо в грязных ботинках и некрашеных деревянных масках. Дулись на краю поля камней. Когда мы им махали — сворачивали за угол. Мы слали их в жопу, жалких тварей. И в конце концов нашли их на окраине города, у пересохшего колодца — сидели все вместе тесным кружком, пили текилу и рассказывали сальные анекдоты. В меркадо их бледные органы промыли и выложили на стол.

Потом же, касаясь маленьких белых ног гипсовой Девы, мы поимели себе виденье: между ног у нее открылась влажная щелка. Там были кровь и волосы — и что-то еще. Какой-то червяк. Кто же нам теперь расскажет?

Зазвонил телефон, и женщина, которую мы звали Tía, сказала:

— Es tu Mamá. Es tu América.

* * *

Над разогнавшейся «новой» три круга нарезает зеленая птица — хрипло каркает, предупреждает о наших сводных сестрицах. В пипиане — яд! В тамалес — мышьяк! В крабовом супе — ртуть! В уитлакоче — ДДТ! А потом выхватывает Аделиту из бардачка — как плату за свои труды.

* * *

На краю Эрмозильо все хотят подъехать на север. Не успевает захлопнуться дверь кантины, а мы уже подглядели: там внутри голая женщина в красных туфлях на высоченных каблуках, держит над головой дощечку с нарисованной цифрой 8. У сломанной автомойки валандаются два хорошеньких мальчишки, от них пахнет тмином — рубашки сняли, засвечивают свои хилые безволосые груди дальнобойщикам, а те плюются, оглаживают свою шерсть мачо, затягивают ремни, делают вид, что не смотрят. Напрягшиеся пенисы у мальчонок — как заводские инструменты, прямо рвутся из мешковатых джинсов. Намасленные гребни их под луной сияют серебром.

— Что это, Койот? — спрашиваем мы, но он уводит нас прочь.

Близняшки. Как города-близнецы. Города-побратимы. А когда поворачиваются, их одинаковые татуировки гласят: Queremos Engañarte. Что это означает, желаем знать мы.

Снова в «нове» нам жарко и неудобно, мы как-то чересчур велики для гнездышек, а тела наши — что свиной фарш, испускающий сок на сковородке. Такое чувство, что нас обволокло густой жидкостью.

— Потрогай меня, — говорит кто-то, не успевает Койот нажать на газ. А затем всех нас встряхивает, а потом мы засыпаем.

* * *

Девчонка в фаре пробует розы. У нее во рту семена. Она пускает слюни, и от них тянется след безостых цветков и жемчужин, что разлетаются по пустыне. Она невнятна и глупа, удачно выйдет за ублюдка. Так говорит Койот.

— Заткнись! — орет ее сводная сестра в другой фаре, с кончиков ее слогов беззвучно соскальзывают черные змеи, плотно ее окружают, сосут и шелушат.

* * *

На ночь останавливаемся на заброшенной асиенде, у «новы» мотор потикивает и потакивает в темноте. Из-за стен тянутся шипастые лозы, шарят по карманам тени. Синие агавы страдают. Дереву авокадо хочется перемолвиться со своим братом в карбюраторе.

— Я отдала свои плоды la madre, Ла-Морените, — говорит она. — А что еще мне было делать?

В обуянной призраками общей спальне нам не спится.

— В погреб не суйтесь, — говорит Койот, но тут же начинает храпеть, так куда ж нам еще? В чулане отыскиваем козу с репозадо многовековой выдержки. Бес на трехногом табурете твердит, что коза — принцесса, его выкуп, его крестная дочурка, его грядущая невеста.

— Pre-ci-o-so! — говорит бес, сверкая золотыми зубами и их пломбами слоновой кости.

В бальной зале на стене мигает исшрамленное кино: чарро в костюмах сливового цвета поют, не слезая с лошадей, пасущимся стадам и горбуну, который жжет трупы изможденных кампесино. Киномеханик свернулся клубочком у своей женственной машинки и подпевает, поглаживая ее рукояти. В любовных делах никогда не добиваешься, чего желаешь.

А в патио у разбомбленной лестницы валяется черный дрозд, пронзенный длинными осколками битого стекла. Одно крыло почти оторвалось, а грудка его вся раскроена.

Нежные косточки! Личико Педро Инфанте! Трепещущее сердечко!

Такова киноверсия романа между нашими родителями.

У его amante прическа безумицы, грязные девственные ножки. На подоле ее ночной сорочки — пятно крови в форме сердца. Три ее сводные сестры свисают с балок крыльца за шеи. Одна рыжая, одна блондинка и одна брюнетка. Так мирно смотрятся, словно возлюбленные спят. Теперь мы можем их простить.

— Я слышала, как они шептались, — говорит наша мать, хватая голубя, режет ему глотку, а кровь сцеживает в глиняный кувшинчик. Сотни других собираются посплетничать, усаживаются на висящих девушках, в кронах деревьев, на крыше, переваливаются с ноги на ногу и копошатся у высохшего фонтана. В пустых стенах эхом летает их курлыканье и царапанье коготков. Звук усиливается, подчеркивая ее безумие.

— Это единственное средство от такого проклятья, — говорит она, взрезая другую птицу, забрызгивая битые плитки черными созвездиями. Чистое кино! — То, что они говорили, да, это то, что они говорили, что говорили. — Мать наша смотрит на нас. Вообще-то не дура. Она звезда мировой величины. — Вам только так и можно было родиться, — говорит она, а камера медленно увеличивает ее лицо. Она отворачивается, в глазу — дерзкая слеза. Мы влюблены.

— Mamá, — поем мы, — твой cantarito полон лишь на четверть, поэтому и мы поучаствуем в твоей бойне, покуда нам не надоест. — Но мы трудимся быстро. Может, небрежно. Мы что, виноваты, если нам мешают тормознутые детки?

Забредаем в кухню, где на плите булькает фасоль. Кипит посоле, а луна печет свежие тортильи. У нее толстая жопа, а пахнет она, как canela.

— Ay, niños, — вздыхает она, вытирая руки о передник. — Так поздно! Вам же кушать надо. А где Йоланда? Где Арели? Что сталось с Панчо и Энрике?

Правда — она некрасива. Мы очень проголодались, но потом внутрь врывается солнце в перепачканных трусах и швыряет в нас кирпичом. Арбузом. Манго. Сапогом. Мы ругаемся: все было впустую. Спросите черного дрозда на авокадо, безумную amante, что повесилась на Млечном пути.

* * *

К нам подкралась свора собак. Выскочили в темноте из дренажной трубы, тихие, безглазые — ни в чем на головах не бликует лунный свет. Мы не успели закрыть окна — они уволокли Круса, Росарио и Вирхилио, разорвали им животы и повыколупывали глаза.

— Ojos! Hijos! Huesos! Lobis! — гавкали они. Кидаются на нас, пасти кровавые, а на языках эти краденые глаза лежат жемчугами. — Сколько нас из-за вас ослепили? В доказательство что приказ вас убить выполнен! Mocosos! Вы наслаждаетесь жизнью, а нас пинают, мы вынуждены драться за объедки, сбегать и попадать под колеса! Jau! Jau! Jau!

Койот уже переключил передачу, и «нова» зигзагами понеслась по роще, чтобы вывезти нас обратно на дорогу.

Они клацают зубами на ребятню в заднем бампере, гавкают свои клички, будто дикая банда чичимеков: Ребролом! Спиноцап! Ногохряст! Выбейзуб!

* * *

Маленький Куаутемок свернулся вокруг радиоприемника — его утешают шипенье статики и камешек во рту, что как человечье сердце.

* * *

Ох, вот час пик, золотой час, и все «кадиллаки», на которых шоферы везут наших матерей в торговый центр «Семь городов», стоят в блистающемильной пробке, а мы в этой своей «нове» обгоняем их вместе с белыми симпатягами и симпатяжицами по подсобной дороге — проезжаем тучу платных складских мощностей и ленточных универмагов, юридических контор и бутербродных, агентств по анализу крови и маникюрных салонов, точно в нескончаемой, вечно повторяющейся рекламе того, что мы называем Эль-Норте. Койот, мороженое! «Старкбакс»! Прокат для вечеринок! «Аутбэк»! Татуировки и пирсинги — два по цене одной!

Должно быть, он нас не слышит.

Вы нам не верите?

Ладно, предположим, там опять песок и кактусы недоразвитой Соноры, нищенские халупы из шлакоблоков, досок и пластика, а мы уже устали играть в «Что я вижу» и «Лотерею номерных знаков». А глаза нам печет солнце, потому что кепки мы потеряли, а Койот говорит, что денег на них у него больше нет. Поэтому вот юноша верхом, принц техано в высокой белой шляпе, Койот. И на солнце не щурится, Койот этот. Такой он обаяшка. У него мильон друзей на «МайСпейсе» — главным образом геев и двенадцатилетних девочек, — а еще у него жирнейший контракт с «Телевизой». Он станет нашим президентом. Si se puede! А вот женщина в форме горничной, она его любит и пока не знает, что беременна, и она переходит автотрассу смахнуть пыль с мебели и пропылесосить полы, постирать простыни и полотенца, а также секс-игрушки в таймшерах у Yanqui, что смотрят на El Mar Vermijo. В каждой квартире с кондиционером тонированные стекла, если верить буклету, поэтому нипочем не узнать, что там творят эти обгоревшие на солнце гринго, да? А хозяйка горничной, Койот: на ней дешевые темные очки и танги, что она позаимствовала у своей гадкой prima, которая дома ногти себе красит и ебется, как коза, с заразным молчелом хозяйки горничной, который пытается смотреть матч из Толуки и твердит то и дело:

— Уже приехали? Уже приехали? Уже приехали?

Поэтому, Койот, эй — мы тут капризничать начинаем. Уже приехали?

Gol! Gol! Gol! Gol! Goooooool!

* * *

Франсиско, Козломальчик из Амеки, кружит и кружит у нас в колесном колпаке, гладит себе окровавленное левое ухо, которое срезал с лысой башки Бофо, — трофей того чемпионата в Гуадалахаре. Родители Сиско убирают в лаборатории, где он будет учиться в Портленде. Так говорит Койот.

— CHI-VAS, — орет Сиско всякий раз, когда нам попадается выбоина. — CHI-VAS! CAM-PE-ÓN!

* * *

А девочку мы зовем Ла-Сирена. Она не говорит, откуда сама. Проплыла уже столько кругов по радиатору, что у нее отросли ласты и хвост. Она сварится и покраснеет. Когда у радиатора сорвет крышку, она оседлает эти пылающие фонтаны бензина, масла, тормозной и гидравлической жидкостей и полетит аж до центра Ногалеса. La Princesa! La Reina! La Gloria! Хотите же посмотреть, верно? У нее будет свой апокалиптический культ. Nuestra Señora de la Nova. Несет в себе неистовую Дщерь Божью.

* * *

Друг Койота Конехо ждет у автостанции: все las Flechas Amarillas взведены и направлены на юг — к Селае, Паленке, Пачуко, Керетаро, Мериде, Пацкуаро, Потоси, Тольяну, Веракрусу, Ацтлану.

Мы едем в Гринголяндию! Adiós! Adiós, pendejos, adiós! Vaya bien!

Койот свистит, и Конехо влезает в машину, джинсы и рабочие башмаки у него заляпаны штукатуркой — он строил стены на Высотах для los ricos.

Ч-черт, какая жарища.

Конехо бренчит на гитаре. Конехо говорит:

— Давай возьмем деткам мороженого.

Койот ведет машину.

— Давай возьмем деткам мороженого, — говорит Конехо, и Койот отвечает: ладно.

— Ay, qué rica! — Иногда Конехо склонен терять голову.

У них тысячи разных вкусов. Las viejitas выдают стаканчики elote, aguacate, манго, моле, cerveza, сенсемильи, cacahuate, нопаля, chicharrón, чоризо, lengua, frijol, а вокруг повсюду палатки, где торгуют sopes и tacos: al pastor, bistec, flor de calabaza, gusano, hormiga, chalupín — масками Кантинфласа, уарачами, гуайяверами, янтарем Чьяпаса, бумажниками «Чибаса», бикини, марионетками Сапаты, пугачами, брелоками «Ягуаров», копилками, шариками, уахакским серебром, курами, петухами, козами. Руки мы не держим в карманах, пока их нам не отрубят и не кинут в cazuela.

Borrachos!

Череда нестойких яки обходит кругом квадратную площадь с поросенком, на котором венец из кактусовых колючек и футболка «Патриотов» «Непобедимые!». Отец Пелотас машет пером и клапаном из неиспорченного сердца Сан-Калоки, вызывает кровавого малютку Хесуса, чтоб их бичевал.

— Infiels! — орет Хесус. — Nihilistas! Apóstatas! — Щелкает бичом по этим согбенным индейским спинам. Выскочил он из идеального облачка. Все добрые псы до единого заливаются фанатичным лаем.

А потом одно за другим. С фрески соскальзывает тринадцатый апостол и украдкой свинчивает в мотель с Консепсьон. Освальдо и Эльвиру засасывает в инфернальный сфинктер. Хайме вынужден завербоваться в гарнизон.

С громыхающих chalchihuites кончеро начинается ритуальная lucha между Ла-Моренитой и Ла-Малинче. Дева Мария огревает противницу стулом. Она вся в крови. У нее ломается ноготь. У нее трескается ребро. По жопе ей дает кукурузным стеблем. У это cojones что надо. Подтягиваются Хуан Диего и Сортес — хлещут, рвут волосья, выцарапывают глаза. Проигравшего побреют.

Потом мы ездим по Высотам с Моренитой, а та нянчит своего окровавленного Хесусика на заднем сиденье «новы», щекочет ему бородку, дразнит бичом, чей кончик никак не дается ему в цепкие пальчики с аккуратными ноготками. Он визжит, и она его кормит грудью, нянчит всех нас своим эстремадурским ромпопе, пока мы все не укладываемся — все, кроме Койота, чьи глаза-ракушки пылают нам в зеркальце заднего вида, — пьяные и счастливые ей на роскошные тряские колени, и подсветка ее лица направляет наши сны по карте к настольным играм и двухъярусным кроваткам. Да будут там велосипеды. Золотые гладкие седла-бананы и умеренное зеленое лето.

— Вы не заедете ко мне домой? — спрашивает Моренита. Изо рта у нее смердит. Мы замечаем у нее на подбородке один черный кучерявый волосок.

Эти яркие пустые улицы, освещенные и трезвые. Конехо поет narco-corrido, от которой у всех мурашки по спине. Частный охранник в бронежилете подъемлет свой атлатль. Говорит:

— Пошли нахуй отсюдова.

— No tocar, — поет Конехо. — No tocar, no tocar, no tocar. Ay, que barbaro.

Что-то пахнет «Фабулозо». Стены бугенвиллии оберегают прекрасные спящие семейства.

* * *

Конехо рассказывает: Жил-был один пацан, обожал «Живчиков», понимаете. Овраг Чавеса, фернандомания, вся эта хрень. А у него был дружок, работал в тех новых крепостях-кондо в Тихуане, знаете? Небоскребы! И они прошмыгнули мимо охраны, залезли на крышу и вздернули его на флагшток — и он оказался там. Совсем наверху. Над облаками! Чтоб только видеть до самого Лос-Анджелеса.

— Хосе! — стали ему орать. — Хосе! Хосе! Хосе!

Так переполошились. Наверняка же их кто-нибудь убьет.

— Si, le oigo! — Хосе им вниз. Чистый ангелочек, каково, детки? Ангел, блядь, Хосе, а?

И знаете, пацаны эти ему в ответ орут:

— Хосе, Хосе… Хосе, тебе видно?

— …a la lu-u-u-uz de la aurora? — поет Хосе.

Lo que tanto aclamamos la noche al caer?

Ay ja ja! И Койот дает Конехо прямо в зубы.

Последний годный зуб выбил. Конехо сосет лайм.

* * *

Она пробивается сквозь статику: сисястая Фронтериста в чапсах и очках-зеркалках. У тебя молоко на губах не обсохло, чика. У тебя сочная pera, бедра что мертвая голова, глаза-полуавтоматы. От тебя сотрясаются наши кишки, наш воспаленный ректум. Вы пляшем мистекский бугалу, польку отоми, танго янки. И «нова» от нас подскакивает, будто на низкой подвеске, — да так, что вашу мадре.

* * *

При последней остановке на отлив перед границей мы находит пустую арахисовую скорлупку и голую девушку в магее. Ружейную гильзу и голую девушку. Морские ракушки. Стреляные пули. Койоту приходится удерживать Конехо, перехватить ему грязную пасть ремнем, чтоб не раскрывал.

На вид она полоумная, как уичоли, во взгляде луна, солнце в голове. На жаре мы содрогаемся.

Она говорит:

— Gemelos, — и кивает. Будто никогда раньше такого не говорили. Будто именует нас. В пыли валяются разбитая клавиатура нахуа, перегоревший VGA-монитор, змея-другая. Мы обходим saguaros, слушаем, как хлопают пакеты из «Уол-Марта» — небольшие флаги, слетающие с пальцев chollas. Вот прибитый пулями телефонный справочник. Пустой zapato. А там — высокая ограда. И францисканский приют, где они держат детей, не сумевших перебраться. Они тянут руки сквозь зарешеченные овальные окошки, пытаются схватить птиц и жуков, а монахи в капюшонах сдергивают их гигантскими щипцами. А потом снова усылают их в задние ряды — хромающих, изуродованных.

— Где остальные? — спрашиваем мы.

Койот трогает нас за уши.

— Какие остальные, periquitos? Только вы тут и были. Вдвоем. Вас двое. — Он озирается. Улыбается. — Уплачено за двоих.

Мы сосем темные толстые соски девушки, ее молоко-пиканте, пепельное, густое, как жижа в латрине у Tía. Кусаем. Тянем. Рвем. Надо очень стараться, девушкины убедительные пальцы у нас в волосах. Она вонзает ногти так, что черепа наши кровоточат. Койот все снимает на видео. Она вздыхает, когда мы нюхаем ее альмеху. Вы заползаем ей в матку, мы никогда так хорошо не спали. У нас отрастают перышки и короткие волосы. В одном углу свернулось что-то еще.

Мы возвращаемся все в крови, а звезды уже высыпали. У нас во рту вкус плоти. Нам просто хочется плясать у пылающего магея, пусть руки-ноги наши вращаются привольно, как отсеченные, фонтанирующие конечности святых мучеников. Мы топаем по земле. Одна босая нога натыкается на камень. Вся наша кровь, весь наш сахар льются из ушей, изо ртов, глаз, срак. Долгий был день. Совсем скоро мы его преодолеем. Он проходит.

Темно.

Койот начисто вылизывает нас и кладет в постель, а Конехо и бес играют в карты на всех diablitos Преисподней. Выигрывая, Конехо сжирает этих бесенят, размалывает их крепкие косточки гнилыми своими молярами, а скорлупки бросает наземь. Но бес все ставит и ставит. Разыгрывает двух оленей, лягушку и смерть. Конехо ставит петуха. Койот затыкает уши нам пчелиным воском и прикрывает утомленные наши глаза сухими pasillas.

— Получается, — слышим мы голос беса. — Я пробовал. Жена моя — тоже.

* * *

В очереди мы стоим много-много часов, «нова» ползет через tianguis в последний миг. За американские доллары Конехо покупает подарки: одеяла и футболки, вонючие травяные лекарства, стопки, пепельницы и ацтекские солнечные камни, вырезанные из техуаканских копролитов. Мы сбиваемся теснее, маисовые семечки в спичечном коробке. Молимся, чтоб нас не обыскивали, не спрашивали, папа ли нам Койот и в какую школу мы ходим. Нам душно и нас тошнит, мы обернуты в два слоя пластмассовой пузырьковой упаковки. Койот репетирует спокойные ответы, а этот chingada Конехо хихикает, никак не перестанет.

— В гости ездили, — ответит Койот.

— К маленьким нашим мамашкам, — скажет Конехо. — Pobrecitas!

— Выйдите, пожалуйста, из машины, — скажет вооруженный агент.

Впереди «Падрес» со счетом один-ноль во второй половине пятого.

Нам бы тайком хоть одним глазком. Сквозь очередь машин видна другая сторона. Видим желтую приветственную надпись у автотрассы в Амéрике: наш Papá, пьяный, спотыкаясь, бредет домой, наша Mamá бежит из «Ла Мигры», волоча за руку нашу аме́риканорожденную сестричку Конехиту так, что ноги у нее отрываются от земли.

Все это правда, querida! Все правда!

Она летит! Они там умеют летать! Niños в Гринголяндии летают!

И мы теперь тоже тоже тоже, выскакиваем из «новы», через Койота и Конехо, распластанных на горячем бетоне, мы летим, будто сквозь ветровое стекло, через стекло, сквозь сталь, сквозь дым и гарь, маис и хмарь, сквозь драп и хари, колу и словарь, летим. Так куры летят к котлу. Что было раньше — огонь или пламя? Мы летим — ощипанные и бескостные к тебе, querida Mamá, голенькие и новенькие, Papá, sin потрохов и инверсионных следов, la raza limpia, raza pirata. Oscuro? Как у вас говорится? Депортизация? Нет. Так «И-эс-пи-эн» летит к «Фоксу». Спутниковые глаза. Вы прекрасны. Что-то мелкое пересекает по ветру границу. Но пока мы не забыли.

Адипоз. Одиоз. Адидас. Радиоз. Игра окончена.


Advertisements

Leave a comment

Filed under men@work

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out /  Change )

Google photo

You are commenting using your Google account. Log Out /  Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out /  Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out /  Change )

Connecting to %s

This site uses Akismet to reduce spam. Learn how your comment data is processed.