what’s the story

продолжаем заваливать горизонты (скандалы закончились, “читателей”, к счастью, убыло, поэтому никто не мешает нам стремиться к одним картинкам)

Horizons30

Horizons31

Horizons32

Horizons33

а вот и художественный натюрморт от издателя:

а тут наше редкое недоразумение, книжка, которую можно было не делать (и делать было не нужно). какая книжка, такие и читатели, в общем


Advertisements

Leave a comment

Filed under men@work, talking animals

Haruki Murakami–Samsa in Love

Харуки Мураками
ВЛЮБЛЕННЫЙ ЗАМЗА

Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, он обнаружил, что у себя в постели превратился в Грегора Замзу.

Лежа навзничь на кровати, он глядел в потолок. Глаза не сразу привыкли к нехватке света. Потолок казался обычным, повседневным, такой найдется где угодно. Некогда его выкрасили в белый, хотя, возможно, — и в бледно-кремовый. Пыль и грязь копились, однако, годами, и теперь он больше напоминал цвет скисшего молока. Никакого орнамента, взгляду не попадались никакие его черты. Он ничем не противоречил, ничего не сообщал. Выполнял свою структурную функцию и не притязал ни на что большее.

В одной стене комнаты было высокое окно — слева, но штору с него сняли и через всю раму заколотили изнутри толстыми досками. Между ними оставили горизонтальную щель шириной в несколько сантиметров — намеренно или нет, оставалось неясным; лучи утреннего солнца проникали внутрь и отбрасывали на пол ряд ярких параллельных линий. Зачем окно так основательно забаррикадировали? Чтоб никто не забрался? Или никто (вроде него) не выбрался? Или надвигается сильная буря или смерч?

По-прежнему лежа на спине, он, слегка вращая шеей и глазами, осмотрел всю остальную комнату. Никакой мебели не увидел, помимо кровати, на которой лежал сам. Ни комода, ни письменного стола, ни кресла. На стенах ни единой картины, часов или зеркала. Не было даже светильников. Да и на полу — ни ковра, ни дорожки. Лишь голое дерево. Стены оклеены обоями со сложным узором, но старыми и выцветшими, поэтому в слабом свете почти невозможно разглядеть, что это за узор.

Справа от него располагалась дверь — в стене напротив окна. Латунная ручка местами поцарапалась. Похоже, эта комната некогда служила обычной спальней. Однако теперь ее лишили всех признаков человеческой жизни. Посреди комнаты осталась только эта одинокая кровать. И на ней не было белья. Ни простыней, ни покрывала, ни подушки. Лишь голый потрепанный матрас.

Замза понятия не имел, где он и что ему следует делать. С трудом осознал лишь одно — теперь он человек по имени Грегор Замза. А это он откуда знает? Быть может, кто-то ему нашептал об этом на ухо, пока он спал?

Но кем же он был, прежде чем стать Грегором Замзой? Чем он был?

Впрочем, стоило ему задуматься над этим вопросом, как сознание потускнело, а в голове зароилось нечто вроде черного столба мошкары. Столб становился все толще и гуще, подкрадываясь к участку его мозга помягче, непрестанно жужжа. Замза бросил эту затею. Глубокие мысли оказались для него в ту минуту непосильным бременем.

Так или иначе, теперь ему предстояло научиться двигаться. Нельзя же вечно лежать, пялясь в потолок. В такой позе он слишком беззащитен. Нападут на него враги — да хоть те же хищные птицы — и шансов выжить никаких. Для начала он решил пошевелить пальцами. Их было десять — длинных, приделанных к концам рук. Каждый оборудован сколькими-то суставами, и управлять ими оказалось совсем непросто. К тому же все тело его онемело, словно его погрузили в липкую плотную жидкость, поэтому передать усилие конечностям тоже оказалось трудно.

Тем не менее, закрыв глаза и сосредоточившись, после нескольких неудачных попыток он вскоре смог свободно шевелить пальцами. Пусть не сразу, но разобрался, как действовать ими вместе. Когда заработали кончики пальцев, онемелость, окутавшая все его тело, отступила. На смену ей, как темный и зловещий риф, оголенный отливом, пришла мучительная боль.

Не сразу Замза осознал, что боль эта — голод. Такое ненасытное желание пищи было ему внове — или же он, по крайней мере, не помнил, что нечто подобное переживал. Он как будто ничего не ел целую неделю. Словно вся сердцевина его тела обратилась в полую пещеру. Поскрипывали кости, сжимались мышцы, тут и там судорожно подергивались внутренние органы.

Не в силах больше терпеть эту боль, Замза оперся локтями на матрас и мало-помалу приподнялся. При этом несколько раз глухо и ужасающе треснул позвоночник. Вот так так, подумал Замза, сколько ж я здесь эдак пролежал? Каждая частица его тела громко протестовала против любой попытки подняться и вообще хоть как-то сменить позу. Но он, собрав воедино все свои силы, тянулся, превозмогая боль, пока ему наконец не удалось сесть.

Замза смятенно оглядел свое нагое тело, а что не было видно — ощупал руками. Какое же оно неуклюжее! К тому же полностью беззащитное. Гладкая белая кожа (покрытая неубедительным количеством волос), сквозь нее видны хрупкие синеватые кровеносные сосуды; мягкий незащищенный живот; нелепые гениталии невозможной формы; тощие и длинные руки и ноги (всего по две штуки!); тощая ломкая шея; громадная уродливая голова с путаницей жестких волос на макушке; два абсурдных уха, торчащие по бокам, как пара морских ракушек. И вот это вот — действительно он? Способно ли такое несообразное тело, которое так легко уничтожить (никакого защитного панциря, никакого наступательного вооружения), выжить в этом мире? Почему он не превратился в рыбу? Или в подсолнух? В рыбе или подсолнухе есть смысл. Больше смыла, во всяком случае, чем в этом человеке по имени Грегор Замза. Иначе на это никак не посмотреть.

И все же, собравшись с духом, он спустил ноги за край кровати, пока подошвы его не коснулись пола. От внезапного холода голого дерева он ахнул. Первые болезненные попытки подняться закончились неудачей, но затем, несколько раз ушибившись, он изловчился встать на ноги. Замза стоял, весь больной и измученный, одной рукой вцепившись в раму кровати. Однако очень быстро голова его необычайно потяжелела, и поддерживать ее стало трудно. Подмышками вспотело, а гениталии съежились от напряжения. Он несколько раз глубоко вздохнул, нужно было расслабить скованное тело.

Раз он привык стоять, теперь следовало научиться ходить. На двух ногах перемещаться было пыткой — каждое движение вызывало боль. С какой стороны ни посмотри, а двигать правой и левой ногами, одной за другой, занятием было причудливым — это попирало все законы природы, а от опасного расстояния между глазами и полом он весь в страхе сжимался. Пытался понять, как связаны движения бедер и коленных суставов — на первых порах координировать эти движения было очень сложно. При всяком его шаге вперед колени тряслись от боязни упасть, и ему приходилось обеими руками держаться за стену.

Но он знал, что навеки остаться в этой комнате не сможет. Если не найдет нужной пищи — и быстро притом, — его изголодавшийся живот пожрет его собственную плоть, уничтожит ее.

* * *

Он доковылял до двери, все время цепляясь за стену. Казалось, путешествие это заняло много часов, хотя он не знал, чем и как измерять время. Но как бы то ни было — очень долго. Об этом ему ни на миг не давала забыть вся эта боль. Движенья его были неловки, шаг — неуверенным. Ему постоянно требовалась опора. Со стороны, хоть и с большой натяжкой, его могли бы принять за инвалида. Однако несмотря на неудобства, с каждым новым шагом он все лучше понимал, как работают его суставы и мышцы.

Он схватился за дверную ручку и потянул. Дверь не поддалась. Толкнул — то же самое. Затем он повернул ручку вправо и потянул. Дверь с легким скрипом приоткрылась. Она оказалась не заперта. Замза высунул голову в щель и выглянул. В коридоре никого. Там было тихо, как на дне океана. Он просунул в щель левую ногу, подался телом вперед, не отрывая одной руки от косяка, и подтянул следом правую ногу. Потихоньку заковылял босиком по коридору, держась руками за стены.

В коридор выходило четыре двери, считая и ту, которую он только что открыл. Все похожи друг на друга, из того же темного дерева. Что — или кто — есть за ними? Ему хотелось их открыть и выяснить это. Быть может, тогда он хоть как-то начнет понимать непостижимые обстоятельства, в которых оказался. Или хотя бы сможет отыскать какую-то нить к их разгадке. Тем не менее, мимо каждой он проходил, стараясь как можно меньше шуметь. Его любопытство превозмогала нужда чем-то набить желудок. Ему следовало как можно скорее заполнить чем-то существенным зловещую полость, что разверзлась в его теле.

И он теперь знал, где отыскать это существенное.

Просто иди на запах, подумал он, принюхиваясь. Пахло приготовленной едой — крохотные частички этого аромата неслись к нему по воздуху и неистово врезались в слизистую оболочку носа, что мгновенно передавалось мозгу, — и от них вспыхнуло такое яркое предвкушение, такая яростная тяга, что желудок скрутило, словно его пытал опытный инквизитор. Рот затопило слюной.

Чтобы достигнуть источника запаха, однако, ему придется спуститься по лестнице. Ему и по ровному-то полу было трудно перемещаться. А преодолеть эти семнадцать ступенек — совсем кошмар. Обеими руками Замза схватился за перила и приступил к спуску. Худые лодыжки готовы были подломиться под его тяжестью, и он несколько раз чуть было не покатился кубарем вниз. А когда всякий раз изгибал тело, чтобы не упасть, все кости и мышцы у него стонали от боли.

О чем же думал Замза, с таким трудом спускаясь по лестнице? Главным образом — о рыбе и подсолнухах. Превратись я в рыбу или подсолнух, думал он, жил бы себе спокойно, а не мучился вот так вот на ступеньках. Какое отношение ко мне имеет подобное беспредельно опасное занятие, да еще и в таком неестественном виде? Полная бессмыслица.

Достигши нижней, семнадцатой ступеньки, Замза выпрямился, призвал на подмогу все оставшиеся силы и поковылял на манящий запах. Он пересек вестибюль с высоким потолком и шагнул в раскрытые двери столовой. На большом овальном столе была разложена еда. Стояли пять стульев, но вокруг — ни души. От блюд подымались белые пряди пара. Центр стола занимала стеклянная ваза с дюжиной лилий. У четырех мест лежали белые салфетки и приборы — нетронутые, судя по виду. Казалось, люди сели завтракать, но некое внезапное и непредвиденное событие заставило их встать из-за стола. Они поднялись и куда-то исчезли — и произошло это буквально только что. Что случилось? Куда они делись? Или их забрали? Вернутся ли они доедать завтрак?

Но у Замзы не было времени обо всем этом рассуждать. Рухнув на ближайший стул, он голыми руками стал хватать любую еду, до какой мог дотянуться, и запихивать себе в рот, не обращая внимания на ножи, ложки, вилки и салфетки. Хлеб он рвал на куски и пожирал его без конфитюра или масла, целиком заглатывал толстые сардельки, поглощал крутые яйца с такой скоростью, что едва не забывал их чистить, загребал горсти еще теплого картофельного пюре и пальцами подцеплял маринованные огурчики. Все это он жевал вместе, а остатки запивал водой из кувшина. Вкус не имел значения. Пресный или пряный, острый или кислый — ему все было едино. Главное — заполнить полость у него внутри. Ел он самозабвенно, словно бы на скорость. Так увлекся он едой, что в какой-то миг, облизывая пальцы, по ошибке впился в них зубами. Повсюду разлетались объедки, а когда на пол упало и вдребезги разбилось большое блюдо, он не обратил на это совершенно никакого внимания.

Обеденный стол теперь выглядел ужасно. Как будто в открытое окно налетела стая сварливых ворон, наелась до отвала и унеслась прочь. Когда сам Замза насытился и откинулся на спинку стула, переводя дыхание, на столе почти ничего не осталось. Нетронутой стояла лишь ваза с лилиями; будь там меньше еды, он бы сожрал и их. Вот до чего он проголодался.

* * *

Долгое время он сидел рассеянно, витая в облаках. Опустив руки на стол и еле дыша, он пялился сквозь опущенные ресницы на лилии. Насыщение подступало медленно, словно приливная волна. Он ощущал, как его полость постепенно наполняется, вытесняя пустоту.

Он взял металлический кофейник и налил кофе в белую керамическую чашку. Пикантный аромат что-то напоминал ему. Но сразу он не вспомнил; память возвращалась толчками, смутные воспоминания постепенно сменялись более четкими. Странное то было чувство — как будто он из будущего припоминал настоящее. Словно бы время как-то раскололось надвое, и память и опыт теперь вращались замкнутым кругом, одно следом за другим. В кофе он налил побольше сливок, размешал пальцем и выпил. Хотя кофе остыл, какое-то тепло в нем еще оставалось. Он подержал жидкость во рту, затем осторожно пустил ее ручейком себе в глотку. И понял, что это его несколько успокаивает.

Как вдруг ему стало холодно. Сила голода затмила собою все остальные его чувства. Теперь же, когда он насытился, утренняя прохлада студила ему кожу, и он задрожал. Огонь в камине погас. Отопление, похоже, не включали. А помимо прочего он был совсем гол — и даже бос.

Он осознал: надо найти, что можно на себя накинуть. Так было слишком холодно. И не очень прилично, чтобы предстать перед людьми. Могут постучать в дверь. Или те, кто садился завтракать, вернутся. Кто знает, как они себя поведут, застав его в таком виде?

Все это он понимал. Не подозревал, не воспринимал интеллектом — он просто это знал, чисто и ясно. Замза понятия не имел, откуда у него это осознание. Быть может, это часть тех вращавшихся у него в голове воспоминаний.

Он поднялся со стула и вышел в вестибюль. Движенья его по-прежнему были неуклюжи и медленны, но теперь он хотя бы мог стоять и перемещаться на двух ногах, ни за что не хватаясь. В вестибюле была чугунная стойка для зонтиков, из которой также торчало несколько прогулочных тростей. Он вытащил черную, из бархатного дуба — с нею будет легче передвигаться; лишь взявшись за ее крепкую рукоять, он несколько успокоился и приободрился. Теперь у него есть оружие — отбиваться. Если на него нападут птицы. Он подошел к окну и выглянул в щель между кружевными занавесками.

Дом стоял на улице. Улица не очень широкая. И людей на ней было немного. Тем не менее он отметил, что все прохожие полностью одеты. Одежда была разнообразных цветов и стилей. У мужчин и женщин одеянья разные. Ноги закрыты обувью из жесткой кожи. Некоторые щеголяли в ярко начищенных сапогах. Он слышал, как по брусчатке щелкают их подошвы. И все прохожие в шляпах. Казалось, перемещаться на двух ногах и прикрывать себе гениталии — для них пустяк. Замза сравнил свое отражение в высоком зеркале вестибюля с людьми, ходившими снаружи. Человек в зеркале перед ним был существом ничтожным и хрупким. Живот вымазан подливой, а хлебные крошки запутались в волосах его промежности, как клочья ваты. Рукой он стер с себя грязь.

Да, снова подумал он, я должен найти, чем прикрыться.

Он еще раз выглянул на улицу — нет ли где птиц. Но птиц видно не было.

Первый этаж дома состоял из вестибюля, столовой, кухни и гостиной. Но ни в одном из этих помещений он не обнаружил ничего напоминающего одежду. Выходит, люди здесь не переодевались, а хранили одежду этажом выше.

Замза собрался с духом и принялся карабкаться по лестнице. С удивлением он обнаружил, насколько легче ему подниматься, чем было спускаться. Вцепившись в перила, он сумел преодолеть эти семнадцать ступеней вверх гораздо быстрей и без лишних боли или страха, а останавливался по пути всего несколько раз (хоть никогда не надолго), чтобы отдышаться.

Можно сказать, ему повезло — ни одна дверь на втором этаже не была заперта. Ему следовало лишь повернуть ручку и толкнуть — и каждая дверь распахивалась. Всего было четыре комнаты, и помимо той холодной с голым полом, где он проснулся, все оказались удобно меблированы. В каждой стояла кровать со свежим на вид бельем, комод, письменный стол, к потолку или стене крепилась лампа, а пол укрывал ковер с причудливым узором. Все было опрятно и чисто. На полках аккуратно выстроены книги, а стены украшены пейзажами маслом в рамах: непременно белесая скала на взморье и проплывающие облака на высоком синем небе — будто сахарная вата. В каждой комнате — стеклянная ваза с яркими цветами. Ни в одной окна не забиты грубым досками. Здесь висели кружевные занавески, сквозь которые, словно благодеянье свыше, лился солнечный свет. Все постели выказывали, что в них кто-то спал. Он видел вмятины от голов на подушках.

В чулане самой большой комнаты Замза нашел халат себе по размеру — и понадеялся, что разберется, как его надеть. Он понятия не имел, что ему делать с другой одеждой, как облачаться в нее, в каком сочетании носить. Она попросту была слишком сложна для него: чересчур много пуговиц, перво-наперво, и он не был уверен, что отличит перед от зада или верх от низа. И в чем разница между верхней одеждой и нательным бельем? Халат же, напротив, был прост, практичен и вполне лишен узоров — как раз с таким, думал он, справиться удастся. Его легкая мягкая ткань приятно касалась его кожи, а цвет был темно-синий. Замза даже подобрал себе тапочки ему в тон.

Он натянул халат на голое тело и после множества проб и ошибок сумел закрепить на талии пояс. Посмотрел на себя в зеркало — ныне облаченный в халат и тапочки. Определенно лучше, чем расхаживать голышом. Овладение искусством носить одежду потребует внимательного наблюдения и значительного времени. Пока же единственный выход — этот халат. Нельзя сказать, что достаточно теплый, но вполне сносный, чтобы не замерзнуть в доме. А лучше всего в нем то, что больше не нужно беспокоиться, что его мягкая кожа окажется беззащитной перед злобными птицами.

* * *

Когда прозвонил дверной колокольчик, Замза дремал в самой большой комнате (и на самой большой кровати) в доме. Под пуховыми одеялами было тепло и так уютно, словно он спал в яйце. Перед тем, как он проснулся, ему снился сон. Подробностей он не запомнил, но сон был приятный и добрый. А вот звон колокольчика, эхом разнесшийся по всему дому, выдернул его назад в холодную действительность.

Он слез с кровати, запахнул на себе халат, надел темно-синие тапочки, схватил черную трость и, не отрывая руки от перил, заковылял вниз по лестнице. Оказалось, теперь это гораздо легче, нежели в первый раз. Но все равно он мог упасть в любой момент. И потому должен быть очень осторожен. Не отрывая взгляда от своих ног, Замза преодолевал одну ступеньку за другой, а дверной звонок все заливался. Тот, кто жал на его кнопку, наверняка личностью был весьма нетерпеливой и упрямой.

Держа трость в левой руке, Замза приблизился к входной двери. Ручку он повернул вправо, потянул, и дверь открылась.

Снаружи стояла маленькая женщина. Очень маленькая женщина. Удивительно, как вообще она могла дотянуться до кнопки звонка. Присмотревшись внимательней, однако, Замза понял, что дело тут вовсе не в ее размере. А в спине, согнутой вперед вечной дугой. От этого она и выглядела маленькой, хотя тело ее было вообще-то обычного размера. Волосы себе она перетянула сзади резинкой, чтобы не падали на лицо. И те у нее были темно-каштановыми и очень густыми. Она была одета в потертый твидовый пиджак и широкую мешковатую юбку, скрывавшую ноги до лодыжек. На шее повязан полосатый хлопковый шарф. И она была без шляпы. Ботинки — высокие, на шнуровке, а лет ей, судя по виду, где-то чуть за двадцать. В ней до сих пор чувствовалось что-то от девочки. Глаза большие, носик маленький, а губы немного кривились на одну сторону, словно тощий полумесяц. Через весь лоб темные брови чертили две прямые, отчего вид у нее был скептический.

— Здесь проживает Замза? — спросила женщина, изогнув шею, чтобы посмотреть на него. После чего изогнулась уже всем телом. Совсем так же изгибается земля при свирепом землетрясении.

Поначалу он опешил, но взял себя в руки.

— Да, — сказал он. Раз он Грегор Замза, тут Замза, вероятно, и проживает. Так или иначе, особого вреда в таком ответе быть не могло.

Однако женщина, похоже, сочла его ответ менее чем удовлетворительным. Лоб ее чуть нахмурился. Вероятно, в голосе его она уловила нотку смятения.

— Так здесь в самом деле проживает Замза? — резко переспросила она. Так опытный привратник допрашивает неопрятного посетителя.

— Я — Грегор Замза, — сказал Замза как можно легче и небрежнее. Хотя бы в этом он был вполне уверен.

— Тогда ладно, — сказала она, потянувшись к матерчатой сумке у ног. Та была черной и вроде бы очень тяжелой. Местами протертая насквозь, она несомненно сменила много хозяев. — Ну что ж, посмотрим.

Она вошла в дом, не дожидаясь ответа. Замза закрыл за ней дверь. Женщина встала и оглядела его с головы до пят. Казалось, его халат и тапочки возбудили в ней подозрения.

— Должно быть, я потревожила ваш сон, — холодно произнесла она.

— Ничего. Пустяки, — ответил Замза. По ее хмурому лицу он понимал, что его одеянье мало соответствует случаю. — Должен извиниться за свой внешний вид, — продолжал он. — Тому были причины…

Женщина не обратила на это внимания.

— Ну и? — произнесла она, не разжимая губ.

— Ну и? — повторил за нею Замза.

— Ну и где тот замок, что доставляет вам хлопоты? — сказала женщина.

— Замок?

— Замок, который у вас поломался, — сказала она. Раздражение ее было очевидно с самого начала. — Вы нас попросили прийти и отремонтировать его.

— А-а, — произнес Замза. — Сломанный замок.

Замза напряг все свои мысли. Но едва ему удавалось сосредоточиться на чем-то одном, как вновь вздымался черный столб мошкары.

— О замке я ничего особого не слышал, — сказал наконец он. — Должно быть, от какой-то двери на втором этаже.

Женщина сердито посмотрела на него.

— Должно быть? — переспросила она, вглядываясь ему в лицо. В ее голосе зазвучало еще больше льда. Изумленно взделась одна бровь. — От какой-то двери? — продолжила она.

Замза почувствовал, как заливается краской. Очень неловко ничего не знать о замке. Он откашлялся, чтобы заговорить, но слов не получилось.

— Господин Замза, ваши родители дома? Думаю, мне лучше поговорить с ними.

— Они, судя по всему, ушли по делам, — сказал Замза.

— По делам? — переспросила она ошеломленно. — Какие могут быть дела, когда вокруг творится такое?

— Понятия не имею. Когда я утром проснулся, никого уже не было, — ответил Замза.

— Ну-ну, — буркнула молодая женщина. Затем протяжно вздохнула. — Мы же их предупредили заранее, что придем сегодня утром в это время.

— Мне очень жаль.

Женщина постояла несколько минут просто так. Затем, медленно, вздетая бровь ее опустилась, и она перевела взгляд на черную трость в левой руке Замзы.

— Вас ноги беспокоят, господин Грегор?

— Да, немного, — уклончиво ответил он.

Женщина опять внезапно вся извернулась. Замза не имел ни малейшего понятия, что означает это действие или какова его цель. Однако сложная последовательность ее движений его инстинктивно притягивала.

— Ну, что ж делать, — смиренно произнесла девушка. — Давайте поглядим, что там с замком на втором этаже. Я пришла сюда через весь город, перебралась через мост — при том, что вокруг творится такое. Больше того, жизнью рисковала. Поэтому как-то нет смысла говорить: «Ах вот как, никого нет дома? Ну, позже загляну», — и идти домой, ведь так?

Вокруг творится такое? Замза никак не мог понять, о чем она толкует. Что вообще творится вокруг? Но он решил подробностей у нее не выяснять. Еще большего своего невежества лучше бы не проявлять.

* * *

Девушка с согнутой спиной взяла тяжелую черную сумку в правую руку и с трудом потащила ее вверх по лестнице, словно некое ползучее насекомое. Замза поковылял за нею следом, не отрывая руку от перил. Ее ползучая походка возбудила в нем сочувствие — она ему что-то напоминала.

Девушка встала на вершине лестницы и окинула взглядом коридор.

— Значит, — сказала она, — у одной из этих дверей, вероятно, сломан замок, так?

Замза покраснел.

— Да, — ответил он. — У одной. Может статься — у той, что в конце коридора, слева. Кажется, — запнувшись, добавил он. То была дверь в голую комнату, где он проснулся утром.

Кажется, — повторила женщина голосом безжизненным, как залитый костер. — Может статься. — Она повернулась и всмотрелась Замзе в лицо.

— Так или иначе, — сказал Замза.

Девушка опять вздохнула.

— Грегор Замза, — сухо сказала она. — Разговаривать с вами — сплошная радость. Такой богатый словарный запас, меткие высказывания. — Затем интонация у нее изменилась. — Но не важно. Давайте первой проверим дверь слева в конце коридора.

Девушка подошла к двери. Повернула ручку туда-сюда, толкнула, дверь открылась внутрь. Комната за нею была такой же, как и раньше. Из мебели — одна кровать, прямо в центре, напоминала одинокий остров посреди морского течения. На кровати — лишь голый и не очень чистый матрас, на котором он проснулся Грегором Замзой. И это — не сон. Пол тоже был леденяще гол. Окно заколочено досками. Должно быть, девушка все это заметила, но не выказала ни признака удивления. Будто подобные комнаты можно найти по всему городу.

Она присела на корточки, раскрыла черную сумку, вытащила из нее кремового цвета фланель и расстелила тряпицу на полу. Затем вынула несколько инструментов и тщательно разложила их на тряпке — так матерый мучитель выставляет зловещие инструменты своего пыточного ремесла напоказ перед каким-нибудь несчастным мучеником.

Выбрав проволоку средней толщины, она ввела ее в замок и опытной рукой пошурудила в нем под разными углами. Глаза ее сосредоточенно сощурились, уши насторожились, ожидая малейшего звука. Затем она взял проволоку потоньше и повторила процедуру. Лицо ее помрачнело, а рот безжалостно скривился, словно китайская сабля. Она вынула фонарик и принялась сурово осматривать замок.

— У вас есть ключ к этому замку? — спросила она Замзу.

— Понятия не имею, где этот ключ, — честно ответил он.

— Ах, Грегор Замза, послушаешь вас — и хоть ложись да помирай, — сказала она, обратив взгляд к потолку.

После этого совершенно перестала обращать на него внимание. Перебрав инструменты, разложенные на фланели, она выбрала отвертку и взялась вынимать замок из двери. Чтобы не повредить шлиц, движенья ее были медленны и тщательны. Время от времени она прерывалась, чтобы покорчиться и поизвиваться, как раньше.

Стоя у нее за спиной и наблюдая, как она эдак вот движется, Замза поймал себя на том, что и его тело начинает как-то странно реагировать. Всего его охватил жар, а ноздри его раздувались. Во рту так пересохло, что, сглатывая всякий раз, он слышал треск за ушами. Чесались мочки. А половой орган его, который доселе так неряшливо болтался, начал отвердевать и увеличиваться. Пока он поднимался, спереди на халате у Замзы рос бугор. Однако сам он не очень понимал, что это может означать.

Вынув замок, девушка поднесла его к окну рассмотреть в солнечном свете, что сиял между досок. Она потыкала в замок тонкой проволочкой, резко встряхнула его и прислушалась — лицо мрачное, губы сжаты. Наконец она снова вздохнула и повернулась к Замзе.

— Ну все, механизму конец, — сказала она. — Ты был прав — ему кранты.

— Это хорошо, — произнес Замза.

— Но не настолько, — возразила женщина. — Отремонтировать на месте я его никак не могу. Это особый замок. Мне нужно забрать его с собой — пусть его посмотрят отец или кто-нибудь из братьев. Может, им удастся починить, а я бессильна. Пока что я просто подмастерье, справляюсь только с обычными замками.

— Понятно, — сказал Замза. Так у этой девушки, значит, отец и несколько братьев. Целая слесарная семья.

— Вообще-то сегодня сюда должен был прийти отец или кто-нибудь из братьев, но из-за волнений они послали меня. По всему городу блокпосты. — Она вздохнула полной грудью еще раз и опять посмотрела на замок в руках. — Но как же он так поломался-то? Чудно́. Должно быть, кто-то долбил его чем-то изнутри. Иначе никак не объяснишь.

И вновь ее всю передернуло. Руки ее завращались так, словно она была пловчихой, тренирующейся плавать в новом стиле. Замзу ее действия завораживали и очень возбуждали.

И вот он наконец решился.

— Ничего, если я задам вопрос? — спросил он.

— Вопрос? — переспросила она, с сомнением глянув на него. — Даже представить себе не могу, какой, но валяй.

— Почему вы иногда так извиваетесь?

Девушка воззрилась на Замзу с полуоткрытым ртом.

— Извиваюсь? — На миг она задумалась. — В смысле — вот так? — И она показала ему движение.

— Да, вот так.

Некоторое время девушка смотрела на Замзу испытующе и пристально, а затем кисло произнесла:

— Лифчик постоянно съезжает. Только и всего.

— Лифчик? — тупо повторил за ней Замза. Такое слово у него в памяти не отыскивалось.

— Лифчик. Ведь знаешь, что это, так же? — сказала девушка. — Или что, считаешь странным, что горбатая женщина носит лифчик? Ах, какая самоуверенность, да?

— Горбатая? — повторил Замза. Вот еще одно слово засосало в ту обширную пустоту, что он носил у себя внутри. Он понятия не имел, о чем она говорит. Но все равно знал — он должен что-то ответить. — Нет, я вовсе так не считаю, — промямлил он, как бы оправдываясь.

— Знаешь, у нас, у горбуний, тоже есть две груди, как и у других женщин, и нам приходится носить лифчики, чтобы их удерживать. Не можем же мы ходить, как коровы с болтающимся выменем.

— Конечно, нет, — вставил Замза, так ничего и не понимая.

— Но для нас лифчиков не делают — они на нас висят. Мы сложены иначе, не как обычные женщины. Поэтому нам время от времени приходится изворачиваться, чтобы поправить лямки. Быть горбатой женщиной куда сложнее, чем ты себе можешь представить. Практически во всем. И пялиться на такую вот, как я, сзади — что, приятно? интересно?

— Нет, вовсе нет. Мне просто вдруг стало любопытно, зачем вы так делаете.

Стало быть, заключил он, лифчик — это устройство, предназначенное для удерживания грудей на месте, а горбунья — человек, сложенный так же, как эта женщина. Столькому на свете еще нужно научиться.

— Ты точно не делаешь из меня дуру? — спросила девушка.

— Не делаю.

Девушка склонила набок голову и посмотрела на Замзу снизу вверх. Она понимала, что он говорит правду — в нем не чувствовалось никакой злобы. «Он просто головою немного слаб, вот и все, — подумала она. — Но видно, что из хорошей семьи, на вид ничего так себе — симпатичный, пусть немного тщедушен и бледен, зато вежливый. Большие уши — это ничего. Сколько ему? Лет тридцать?»

И вот тут впервые она заметила выступ, торчавший в нижней области его халата.

— А это еще что за ерунда? — каменным тоном произнесла она. — Что там за бугор?

Замза опустил взгляд на халат. Орган его уже очень распух. По ее тону он мог заключить, что такое его состояние почему-то неуместно на людях.

— Понятно, — рявкнула она. — Вам интересно, каково это — ебать горбатенькую, так?

— Ебать? — переспросил он. Вот еще одно непонятное слово.

— Воображаешь, раз горбатенькая согнута пополам, ее удобно просто взять сзади и все, так? — сказала девушка. — Поверь, вокруг полно извращенцев, и все они, похоже, думают, раз я такая, то позволю им делать с собой все, что заблагорассудится. Дудки, господин невезунчик, вы в пролете. Не все так просто!

— Не знаю, чем, — произнес Замза, — но если я вас как-то обидел, мне очень неловко за это. Прошу меня извинить. Простите меня, пожалуйста. Я не хотел плохого. Я долго хворал и многого еще не понимаю.

— Ладно, — опять вздохнула она. — Все с тобой ясно. Ты просто такой — недотепа, да? И только писюн — бодряком. Что с тебя взять.

— Извините, — снова сказал Замза.

— Не стоит, — смягчилась она. — У меня дома четверо никчемных братцев, и они мне еще в детстве все показали. Они-то считают, все это — одна сплошная шутка. Те еще мудаки, все до единого. Поэтому я не шучу, когда говорю, что уж знаю, что тут почем.

Она присела на корточки и стала складывать инструменты в сумку, затем обернула сломанный замок во фланелевую тряпку и аккуратно положила его туда же.

— Замок я беру с собой, — сказала она, выпрямляясь. — Скажи родителям. Мы его либо починим, либо придется менять на новый. Но если подыскивать новый, теперь это может затянуться. Вернутся родители, так им и скажи. Понятно? Только не забудь.

— Не забуду, — ответил Замза.

Девушка медленно спустилась по лестнице, Замза ковылял следом. Вместе они представляли собой полную противоположность друг другу: она будто ползла на четвереньках, а он на ходу откидывался назад крайне неестественным манером. Однако скорость у них была одинакова. Тем временем Замза изо всех сил старался подавить свой «бугор», но эта штука никак не желала возвращаться в прежнее состояние. Он наблюдал сзади за движениями девушки, пока та спускалась, и сердце у него колотилось. Жаркая свежая кровь струилась по его венам. Упорный бугор не увядал.

— Я уже говорила, сегодня должен был прийти отец или кто-то из моих братьев, — сказала девушка, когда они дошли до парадной двери. — Но на улицах полно солдат, повсюду оцепления из огромных танков. На людей устраивают облавы. На «Мосту» соорудили блокпост. Поэтому мужчины моей семьи и не могут выйти наружу. Если арестуют, нипочем не скажешь, когда вернешься. Ведь страшно! Поэтому отправили меня. Через всю Прагу, одну. «На горбатую девушку никто не обратит внимания», — сказали они. Вот и с таким телом я иногда бываю полезной.

— Танки? — рассеянно повторил Замза.

— Ага, и много. Танки с пушками и пулеметами. У тебя-то пушка внушительная, — сказала она, показывая на бугор у него под халатом, — но те пушки больше и тверже — и гораздо смертоноснее. Будем надеяться, все твои вернутся в целости и сохранности. Ты честно не знаешь, куда они ушли, да?

Замза покачал головой. Он честно не знал.

И тут решил взять быка за рога.

— Можно ли нам будет встретиться опять? — спросил он.

Девушка изогнула шею, глядя на Замзу.

— То есть, ты хочешь снова меня увидеть?

— Да. Я хочу увидеть вас еще раз.

— С этой торчащей штукой?

Замза опять посмотрел вниз на бугор.

— Я не знаю, как это объяснить, но это не имеет ничего общего с моими чувствами. Должно быть, неполадки с сердцем.

— Да ну, — произнесла она, явно под впечатлением. — Неполадки с сердцем, говорите. Это интересный взгляд. Такого я раньше никогда не слышала.

— Понимаете, мне это неподвластно.

— И не имеет никакого отношения к ебле?

— О ебле я совсем не думал. Правда.

— Ты хочешь сказать, что когда эта штука у тебя вырастает и эдак твердеет, то на нее, если не брать в расчет мысли о ебле, влияет не ум твой, а сердце?

Замза согласно кивнул.

— Ей-богу?

— Бог, — повторил Замза. Вот еще одно слово, которого раньше он, похоже, не слышал. Он замолчал.

Девушка бессильно качнула головой. Она снова извернулась и крутнулась, чтобы поправить на себе лифчик.

— Ладно, о боге не сто́ит. Видимо, бог оставил Прагу несколько дней назад. Наверно, по очень важному делу. Давай не будем его трогать.

— Так мне можно будет вас снова увидеть? — спросил Замза.

Девушка воздела бровь. Лицо у нее приняло новое выражение — глаза будто бы остановились на каком-то далеком и подернутом дымкой пейзаже.

— Ты честно хочешь увидеть меня снова?

Замза кивнул.

— И что будем делать?

— Можем неспешно поговорить вдвоем.

— Например, о чем? — спросила женщина.

— О многом.

— Просто поговорить?

— Я о многом хочу у вас спросить, — сказал Замза.

— О чем?

— Об этом мире. О вас. Обо мне.

Девушка недолго подумала, а затем спросила:

— Не для того, чтобы просто засунуть туда вот его?

— Не для того, — откровенно ответил Замза. — У меня такое чувство, что нам о многом нужно поговорить. Например, о танках. И боге. И лифчиках. И замках.

Их двоих вновь окутало молчание. Послышался лязг — перед домом тянули телегу: неуловимо гнетущие звуки несчастья.

— Даже не знаю, как нам быть, — наконец произнесла девушка. Она медленно покачала головой, но холод в голосе ее был уже не так заметен. — Ты лучше меня воспитан. И я сомневаюсь, что твои родители будут рады тому, что их драгоценный сынок якшается с горбуньей вроде меня. Помимо прочего, весь город сейчас кишит иностранными танками и войсками. Кто знает, что нас ждет.

Замза уж точно понятия не имел, что их ждало. Не понимал он вообще ничего: будущего — само собой, но также — настоящего и прошлого. Даже одеваться для него — загадка.

— Так или иначе, я, наверно, приду сюда через несколько дней, — сказала горбатая девушка. — Если мы сможем починить замок, я его принесу, а если нет — все равно его вам верну. К тому же с вас причитается за вызов на дом. Если ты здесь будешь, мы, само собой, увидимся. А сумеем мы с тобой неспешно поговорить об этом мире или нет, я не знаю. Но я бы на твоем месте этот бугор родителям не показывала. В реальном мире не похвалят, если станешь такое выставлять.

Замза кивнул. Он, правда, не очень понимал, как такую штуку можно скрывать от людей. Хотя об этом можно подумать и позже.

— И все-таки странно ведь, да? — задумчиво произнесла девушка. — Мир, можно сказать, разваливается на куски, но все равно остаются люди, кому небезразличен сломанный замок, а другие добросовестно приходят его чинить… Ведь так же? Но, может, это и хорошо. Может, вопреки ожиданиям, так оно и должно быть. Может, единственный способ сохранить рассудок, когда мир разваливается на куски, — это и дальше выполнять свою работу честно и прилежно?

Девушка посмотрела Замзе в лицо. Взделась одна ее бровь.

— Не хотела бы лезть не в свое дело, но что происходило в той комнате на втором этаже? Зачем твои родители поставили такой большой замок на дверь комнаты, где стоит одна кровать, и почему они так обеспокоились, когда он сломался? И зачем там окно досками забито? Там что-то запирали, да?

Замза покачал головой. Если кого-то или что-то и запирали там, то лишь его самого. Но почему это было необходимо? Он понятия не имел.

— Наверное, нет смысла тебя спрашивать, — сказала девушка. — Ладно, мне пора. Если задержусь, мои будут волноваться. Молиться, чтоб я благополучно дошла через весь город. Что солдаты не обратят внимания на бедную горбатую девушку. Что среди них не окажется извращенцев. Достаточно уже того, что они ебут этот город.

— Я буду молиться, — сказал Замза. Но он не представлял себе, что такое «извращенец». Или вообще-то — «молиться».

Девушка подняла тяжелую черную сумку и, по-прежнему согнувшись, вышла за дверь.

— Я вас еще увижу? — спросил Замза в последний раз.

— Если о ком-то достаточно думать, то вы, конечно, встретитесь опять, — сказала она на прощанье. Теперь в ее голосе чувствовалась настоящая теплота.

— Берегитесь птиц, — выкрикнул он ей вслед. Она повернулась и кивнула. И, как ему показалось, улыбнулась одним уголком кривых губ.

* * *

Через щель между занавесками Замза смотрел, как ее горбатая фигурка движется по брусчатке. Шла она неуклюже, но удивительно быстро. Каждый ее жест он считал чарующим. Она ему напоминала жука-вертячку, который вышел из воды и теперь бегает по суше. С его точки зрения, в таком перемещении, как у нее, смысла гораздо больше, чем ковылять стоймя на двух ногах.

Совсем немного погодя после того, как она скрылась с глаз, он заметил, что гениталии его обмякли и втянулись. Тот краткий и яростный бугор в какой-то миг просто исчез. Теперь его орган болтался между ног невинным фруктом, мирным и беззащитным. Яйца удобно размещались в мошонке. Поправив пояс халата, он сел за обеденный стол и допил остатки холодного кофе.

Люди, здесь жившие, куда-то ушли. Он не знал, кто они такие, но воображал, что они и есть его семья. По какой-то причине они внезапно ушли. Может, никогда больше не вернутся. Что значит «мир разваливается на куски»? Об этом Грегор Замза не имел ни малейшего понятия. Иностранные войска, блокпосты, танки — все это окутано тайной.

Наверняка знал он только одно — он всем сердцем хотел снова увидеть эту горбатую девушку. Очень-очень хотел увидеть. Сидеть с нею лицом к лицу и разговаривать сколько душе угодно. Распутывать вместе с нею загадки мира. Он хотел со всех сторон наблюдать, как она изгибалась и корчилась, поправляя лифчик. А если можно — и погладить руками ее тело в самых разных местах. Коснуться ее мягкой кожи и кончиками пальцев ощутить ее тепло. Ходить бок о бок с нею вверх и вниз по лестницам этого мира.

От одной мысли о ней у него потеплело внутри. Чем дальше, тем больше Замза радовался, что он не рыба и не подсолнух. Да и не что-то другое. Хорошо быть человеком. Ходить на двух ногах — скорее неудобство, это уж точно, и носить одежду, и есть ножом и вилкой. Он столько всего еще не знает. Однако будь он рыбой или подсолнухом, а не человеком, — вряд ли ощутил бы такое удивительное тепло своего сердца. Так ему казалось.

Замза долго сидел так с закрытыми глазами. Он тихо наслаждался этим теплом, как будто грелся у костра. Затем, решившись, встал, взял черную трость и направился к лестнице. Он вернется на второй этаж и разберется, как нужно одеваться. Такова — по крайней мере, сейчас — его задача.

Мир ждет его успехов в учебе.


4 Comments

Filed under men@work

don’t be absurd

еще заваленный горизонт:

Horizons29

а тут у нас натюрморт с картинками неведомого авторства:

и портрет с плюсом:

Наталья Кочеткова более развернуто о “Героях” Фрая

вот как Митя у нас, оказывается, переводил “1?84” сэнсэя. он кино смотрел на самом деле

а тут сэнсэя осваивает телеграфист “Книжный странник” (какие-то альтернативные гении в очередной раз угнали известную картинку Гранта Снайдера “Бинго Харуки Мураками”, испортили ее и назвали “фетишами”; “идиоты” сейчас про них нельзя говорить, они очень обижаются, а жаль, я бы сказал)

мнения читательниц об “Американхе” Адичи не весьма разнообразны (все преимущественно считают это “женским чтением”), но вот одна дама, например, недовольна тем, что сноски вынесены в конец книги – это-де ей “затрудняет процесс чтения”

читатель Головашкин Миша похваливает “Сговор остолопов” Джона Кеннеди Тула


Leave a comment

Filed under men@work, talking animals

on and on and on

еще парочка заваленных туристами горизонтов, вот:

Horizons27

Horizons28

но смысл не в этом, а в том, что читатель Петеркин написал про Расселла Хобана. а здесь, например, приводится и альтернативное мнение

  

в “Бабель” (Тель-Авив) завезли двухтомник Фрая

а вот и аудиоверсия подоспела, кому надо

  

тут читатели осмысляют “Убийство Командора” сэнсэя

а здесь они это делают отдельно с первой книгой и отдельно со второй

кстати, я тут недавно приводил недавний список Пулитцеровских лауреатов, а ведь был еще и давний – от Лизы Биргер, гораздо более вменяемый. в еще было первое издание “Сговора остолопов”

попал под лошадь:


– Алена Бондарева говорит спасибо за помощь в разговорах с Этгаром Керетом – это вообще был прекрасный день, что уж (фото Игоря Алюкова)

– а здесь Алексей ‘Breaking Band’ Михайлов вспомнил про мой старый перевод песенки Тома Уэйтса и адаптировал ее под родные и близкие реалии. о результатах доложу


но саундтрек у нас все равно сегодня такой:

Leave a comment

Filed under men@work, talking animals

some summer Somme

Собрание сочинений в 4-х томах, т.2. Защита Лужина. Подвиг. СоглядатайСобрание сочинений в 4-х томах, т.2. Защита Лужина. Подвиг. Соглядатай by Vladimir Nabokov
My rating: 5 of 5 stars

ЗЛ – до чего все-таки клаустрофобный роман: в нем душно почище, чем в «Лолите», хотя казалось, что там душнее не бывает. Не про, понятно, никакие он не шахматы, как все отчего-то говорят — и даже не про русских, и то и другое там просто макгаффины. Он про то, как человек постепенно сходит с ума на моноидее, будь то какое-то увлечение, человек или любовь к родине. А это — очень неуютное пространство и неприятное путешествие.
Помимо того, что сам Лужин, как об этом прямым текстом говорит нам автор — случайное сочетание букв и слогов, на его месте мог оказаться любой. При том, что Лужин — конструкт совершенно неправдоподобный: он вообще не сливается в человеческую фигуру, сколько-нибудь напоминающую реальную. Или даже в вымышленного персонажа. Стоит ли говорить, что такие люди бывают и в жизни, и в этой конструкции — большая правда Набокова. Но в романе на его месте — зияние, никакого Александра Ивановича с самого начала.
Но один «запах тюремных библиотек, который исходил от советской словесности», — одно это очень дорого стоит. От нынешней пост-советской словесности он исходит в массе ее до сих пор, никак не выветривается, хотя почти сто лет прошло. Редчайшие исключения правило только подтверждают.
Ну и за такое, как в С, многое простить можно, это действительно повесть исключительная: «Человеку, чтобы счастливо существовать, нужно хоть час в день, хоть десять минут существовать машинально». Выражено очень неуклюже, коряво и вихляво, как многое у Набокова (чем и раздражает до сих пор, ничего не могу с этим поделать: практически отсутствием чеканных формулировок), но подмечено исключительно верно.

И следует добавить, что раздражает еще – вот это барское добродушное коверканье чужих языков, все эти тошнотворные “пузеля” и “пенделя”. Выглядит очень глупо, на самом деле, когда вроде бы умный человек вдруг рядится в зипуны и армяки.

Режиссер сказал: одевайся теплее, тут холодноРежиссер сказал: одевайся теплее, тут холодно by Алеся Казанцева
My rating: 5 of 5 stars

Мало какую книгу я хотел, как эту. Еще со времен популярности ЖЖ в середине 00-х. Даже бросил читать Алесю Петровну ради этого — решил, что вот, мол выйдет книга, тогда и прочту, потому что ну, не тот формат. Так и оказалось. Это в той же традиции русской словесности, которая как бы сиюминутна и дневничок, но на самом деле, лучше читать в книге. Тут тебе и Довлатов, и Горчев, и Лора, и даже Слава Сэ. И самое главное — что это про нас и смешно (а Алеся Петровна, как и многие в этом списке, к тому же, еще и из наших — из понаехавших, Алтай — считай, родные места, не Европа, одним словом).
К сожалению, опечаток (незапланированных) в книжке чуть больше, чем хотелось бы, так что чем там занимались два корректора — непонятно.

По обе стороны океана. Записки зеваки. СаперлипопетПо обе стороны океана. Записки зеваки. Саперлипопет by Viktor Nekrasov
My rating: 4 of 5 stars

Заметки Некрасова о заграничной жизни — вполне вменяемы, за что (вменяемость), надо думать, он и огреб в очередной раз. Но вообще, конечно, написано все тоном очень доброжелательного идиотизма — видимо, он и считался тем уникальным голосом автора, за который его хвалили современники. С другой стороны, только так и можно было писать при совке, чтобы сходить за человека, а не свинцового функционера вообще безо всякого мозга в голове. Об Италии у него смешно про кино и, в частности, о Пазолини (совки еще не успели узнать, что тот — боевой пидарас и нежеланен для строя хотя бы уже поэтому) и очень пафосно о мерзости институционального православия.
Про Америку — тот же умильный тон, каким разговаривают с недоразвитыми детишками, невзирая на прямо-таки революционную критику советского телевидения с его концертами самодеятельности. Но вообще, конечно, во всем, что не касается ванильной критики СССР, Некрасов строит свои рассуждения об Америке на одних вульгарных обобщениях, а потому с точки зрения американистики выходит, в общем, шлак. Одни глупости про «полукультуру» чего стоят, которая-де в Англии называется «mass media», а в Америке «mass culture». В продолжение потешных рассуждений об искусстве в этой части автор рассусоливает о Дали (об архитектуре он пишет с гораздо бо́льшим знанием дела, надо отдать ему должное). Вообще в своих записках об Америке он пользуется, похоже, любым предлогом, чтобы только об Америке не писать — о чем угодно, только не по заявленной теме: об архитектуре, о европейской культуре, даже о том, чего явно не видел сам. Это странная фигура умолчания, если учесть, что дорабатывал он текст уже в глубокой эмиграции, когда до степаниды власьевны дела ему уже, вроде бы, не было. Что это? Въевшийся страх советского человека?
Прочая же проза — «Записки зеваки» и «Саперлипопет» — хороша настолько, насколько может быть хорош извод этакой советской антисоветчины. Беда в том, что автор, даже эмигрировав (а эмиграция для него — все еще «ужжасная трагедия», это видно, но с этим мы ни чего поделать не можем — сейчас все это смотрится совершенно иначе), продолжает все это любить. Не до конца определился, что ли. Ему б ненавидеть за все, что с ним сделали (не очень много, на самом деле, его судьба была удачнее, чем у многих), а он любит все, даже эту свинцовую мерзость. Такой вот гуманизм как недостаток стиля. Самая же кульминация этого — мастурбационное описание запоя с вымышленным Сталиным. Вот скажите, нормальному человеку придет в голову дрочить (даже алкогольно) на отвратительную властную фигуру?
И немаловажная часть сборника — монтаж воспоминаний и писем Копелева и Орловой, которые интересны, в первую очередь фоном, а не тем что кто о ком сказал, это как раз мелко и скучно (ну какая разница, что Некрасов не любил стихи Горбаневской, в самом деле, а искал что бы сказать о ней хорошего, и нашел: у нее зажигалка на шнурке была). И странно осознавать, что сейчас дружишь и общаешься с внуками этих персонажей (вроде Елены Ржевской или той же самой Натальи Горбаневской). В этом как раз и есть урок таких изданий. Все пройдет, чуваки.

Трогательная лингвистика:
«Вашингтон — по-английски Уошингтон». Ну да, а Пляс де Вож, названа в честь «предгорий Вогез». Но, по крайней мере, черту между языками наш автор проводит, и на том спасибо. Грейс Келли у него почему-то называется «принцесса Грасс», хотя она княгиня. (Редактор тоже постарался: сноска «etc. (фр.) — и т. д.». И ведь не поспоришь — как не поспоришь с тем, что Брайтон-Бич — «улица в Нью-Йорке».)
Занимательная география:
«мост через Золотой Рог в Сан-Франциске»
Занимательная литература:
Фрэнсиса Скотта Фицджералда он называет только «Фитцджеральд Скотт» и никак иначе. Почему??? А Льюис Кэрролл у него «писал между делом, чтоб позабавить свою племянницу». Кого он имел в виду, решительно непонятно.
Ну а самый занимательный пассаж заслуживает приведения целиком: «Пошел к “Шекспиру” — книжная лавка любителей старья, английских книг, встреч и чего-то еще. С хозяином-стариком вроде знаком по прошлым приездам. Говорит малость по-русски…» Ну, во-первых, тщательно подобранными словами в описании обосрать можно все что угодно, и наш автор в этом преуспевает (и этого мы ему не простим). А во-вторых, если это не алкогольная фантазия автора (как Сталин), то здесь — первое из встретившихся мне упоминаний того, что великий Джордж Уитмен знал русский язык. Об этом, кажется, не известно никому на свете.
Новое в кулинарии: «кофе-экспресс»; «дроги» (это наркотики, если вы не поняли, а не транспортное средство).

Неко Млеко МолокоНеко Млеко Молоко by Павлик Лемтыбож
My rating: 5 of 5 stars

Новый шедевр от Павлика и Даниила, книга для втыкания, разглядывания, чтения про себя и вслух, а такоже обильного цитирования. Традиция, которую Павлик продолжает, настолько богата и разнообразна, что об ней как-то неприлично. Но все остальное просто великолепно.


  
  

  

  

  

ну и поглядели еще “Великий голод” – этой документалки не знает ни одна система с картинками, поэтому показывать особо нечего. только тут вот эти две серии упоминаются, да еще тут


вести портового рока в честь вчерашнего др лгз:

Leave a comment

Filed under just so stories

leading on

вот, еще три туристские открыточки (они же – заваленные горизонты)

Horizons24

Horizons25

Horizons26

а это некоторые наши книжки в своей среде обитания:

в “Прочтении” – любопытный  обзор индийской литературы, в котором упоминания удостоились “Серьезные мужчины” Ману Джозефа

а вот так Кефалонию нарисовал Эдвард Лир. но на самом деле текст – об одном из любимых романов: “Мандолине капитана Корелли” Луи де Берньера

“Горький” нашинковал нарезку из мнений об “Убийстве Командора” сэнсэя. в общем, полезно – некоторых я не видел

например, вот текст Сергея Князева о романе

а вот “Амурская правда” о нем и о “Героях” Фрая

и вот о нем же “Книжный бункер

а в “Литературно” о нем отзывается “писатель Сергей Федоранич

ну и в копилку истинного пинчоноведа


Leave a comment

Filed under men@work, pyncholalia, talking animals

brevity is

65396100_2757766060917700_4143668259725508608_n
поиски Пинчона

а эта книга нас продолжает радовать

а “Полный назад” Эко, чей перевод (Ляли Костюкович) я когда-то редактировал, еще читают, оказывается. изначально название думали сделать другим, там было что-то про “ракоход”


Leave a comment

Filed under pyncholalia, talking animals

come join us

но сперва – еще один заваленный горизонт

Horizons23

но главное не это, а то, что

сегодня с двух часов мы тут, так что приходите обниматься, потом фиг знает, когда выберемся в люди

привет из вселенной инсты – “Подписные издания” фотают нашего Хобана красиво и пишут о нем приятные слова:


View this post on Instagram

 

A post shared by Подписные Издания (@izdaniya) on

 

телеграфисты на “Горьком” обсуждают “Срединную Англию” Коу и дают ей 8,5 баллов из 10. я не знаю, что это значит

а вот привет издалека: блог “дождливый день” публикует переводы рассказов на монгольский. вот, например, как выглядит “Первая красотка в городе” Хэнка (легко догадаться, что оценить качество перевода коллеги Г.Сугиррагчаа я не могу, но все равно приятно)


новости портового рока:

Leave a comment

Filed under men@work, talking animals

to roam the countryside ravishing maidens

еще одна туристская открытка с заваленным горизонтом

Horizons22

между тем, издание “Горький” анонимно заметило нашего Расселла Хобана

Николай Александров о “Царе-оборванце” (ну, скажем, здесь)

Пинчон в Дублинской библиотеке

занимательное чтение: “Тайная интеграция” и “Субботняя вечерняя почта

“Ода Томасу Пинчону” Хэррисона Эбботта

88-я серия подкаста “Пинчон на людях”: 37-я глава “Края навылет”

что же случилось с Нелсоном Олгреном, хм. вышла его биография, вот что

продолжение фоторепортажа из окрестностей Дома Смита, когда в городе был порядок

  

а вот так неприятно там сейчас, когда все оккупационные армии ушли и порядок  прекратился. надо ли говорить, что разрушенный флигель никто не восстановил и на этом месте обычный пустырь с помойкой.


Leave a comment

Filed under dom smith, men@work, pyncholalia, talking animals

wake up, Walmington-on-Sea

но прежде – еще три заваленных горизонта (альбом туристских фотографий пополняется как-то сам собой; правда там все не весьма документально)

Horizons19

Horizons20

Horizons21

ну а главная новость нашего иллюстрированного журнала вот:

позавчера забрали тираж открыток “Улица Внутренней Ирландии” и ждем всех заинтересованных в воскресенье

из мира списков:

а Майя Ставитская дочитала трилогию Мервина Пика. счастье уже в том, что она не сочла, подобно некоторым (их именами названы улицы  в редакции имеются), что последняя книга не достойна прочтения нашими Очень Грамотными Читателями


ну и концерт вам для развлечения:

Leave a comment

Filed under men@work, talking animals