Category Archives: men@work

Mother|Father 04

Кэрен Джой Фаулер
ПОЛПУТИ

Гром, ветер, волны. Ты в колыбельке. Ты никогда еще не слышал такого шума и поэтому плачешь.

Тш-ш, детка. Оберну тебя одеяльцем, оберну своими руками, возьму с собой в большое кресло у огня да расскажу тебе сказку. Папа у меня слишком старый и глухой, он ничего не услышит, а ты слишком еще маленький, не поймешь. Будь ты постарше или он помоложе, я бы не стала — такая опасная эта сказка, что завтра мне придется всю ее забыть и сочинить новую.

Но если сказку не рассказать, она тоже опасна — особенно для тех, кто в ней. Стало быть, тут и сегодня, пока помню.

Начинается все с девушки по имени Мора — меня, кстати, тоже так зовут.

* * *

Зимой Мора живет у моря. Летом — нет. Летом они с отцом снимают две убогие комнатки в глубине суши, и каждое утро она ходит пешком к побережью, где весь день стирает и меняет белье на постелях, выметает полы от песка, драит все и вытирает пыль. Делает она это для множества летней публики, в том числе — и для тех, кто живет в ее домике. Отец ее работает в большой гостинице на мысу. Носит синий мундирчик, открывает гостям тяжелые двери и закрывает их за ними. По вечерам Мора и ее отец устало возвращаются к себе в меблирашки. Иногда Море трудно вспомнить, что некогда все было иначе.

Но когда она была маленькая, они жили у моря в любое время года. Тогда побережье было пустынным — сплошь скалистые утесы, леса, дикие ветра и пляжи грубого песка. Мора с утра до ночи могла там играть и не встретить ни одного человека — лишь чаек, дельфинов и тюленей. Отец ее был рыбаком.

Затем один врач, живший в столице, начал рекомендовать своим зажиточным пациентам морской воздух. Предприниматель построил гостиницу, завез песок помельче. У рыбацких причалов столпились прогулочные лодки под разноцветными парусами. Побережье стало модным, хотя с ветрами ничего не поделаешь.

Однажды к отцу Моры пришел хозяин их жилья и сказал, что сдал их домик своего богатому приятелю. Всего на две недели — и за столько денег, что не согласиться он никак не мог. Хозяин пообещал, что это случится всего разок, а через две недели они вернутся домой.

Но на следующий год он сдал домик уже на все лето — и так потом делал каждый год. Зимнюю квартплату он им тоже повысил.

Мать Моры тогда еще была жива. Она любила их домик у океана. А летом в глубине суши чахла и бледнела. Часами сидела она у окна и смотрела в небо — ждала, когда птицы потянутся на юг, лето начнет клониться к осени. Иногда плакала — и не могла сказать, из-за чего.

Но даже с приходом зимы счастья ей не прибавлялось. Чуяла она следы летних гостей, их печали и горести: сквозь них она проходила как сквозь озноб в коридорах и дверях. А когда сидела в своем кресле, загривок у нее постоянно мерз; пальцы она все время потирала друг о друга и никогда не бывала спокойна.

А вот Море нравились кусочки головоломок, что оставались после этой летней публики: странная ложка в выдвижном ящике, недоеденная банка конфитюра на полке, пепел от бумаг в очаге. Она по ним сочиняла истории о разной жизни в разных местах. О такой жизни, что истории достойна.

Летняя публика с собой привозила дворцовые сплетни и россказни из мест еще дальше. Одна женщина вырастила у себя на огороде тыкву размером с карету, выдолбила ее и устроила там себе ночлег, чего делать почему-то нельзя, и теперь приняли закон, по которому запрещено спать в тыквах. Обнаружили новую страну, где люди все покрыты волосами и бегают на четвереньках, как собаки, зато очень музыкальны. На востоке появился ребенок, на кого ни посмотрит — сразу знает, как человек умрет, а соседи так перепугались, что ребенка убили, а он и про это сам все знал. На юге вырос новый остров, сделан из чего-то твердого, поэтому не вода, и жидкого, поэтому не земля. У короля сын родился.

* * *

В то лето, когда Море исполнилось девять, мама ее вся стала одни кости да глаза, кровью кашляет. Однажды ночью подошла к ее кроватке и поцеловала ее.

— Теплей одевайся, — сказала до того тихо, что Мора так и не поняла никогда, не пригрезилось ли ей. А потом мама вышла из тех меблирашек в одной сорочке, и больше ее никогда не видели. Теперь настал отцов черед худеть и бледнеть.

А год спустя вернулся он с пляжа в большом возбуждении. В шуме прибоя он услышал мамин голос. Мама ему сказала, что теперь счастлива, и в каждой новой волне повторила. На сон грядущий он начал рассказывать Море сказки, и в них мама Моры жила в подводных дворцах и ела с золотых ракушек. А иногда в этих сказках мама Моры была рыбой. Иногда — тюленем. Иногда — женщиной. Отец пристально всматривался в Мору, не обнаружатся ли в дочери признаки материного недуга. Но Мора была папина дочка — она умела странствовать рассудком, а тела не покидать.

Шли годы. Одним летним днем прибыла компания молодых людей — Мора еще не закончила уборку в домике у моря. Зашли на кухню, скинули сумки на пол и наперегонки побежали к воде. Мора и не заметила, что один задержался, пока он не заговорил.

— А твоя комната где? — спросил он. Волосы у него были цвета песка.

Она отвела его к себе в спальню, где стены выбелены, подушки пуховые, в окне стекло повело. Парень обхватил ее руками, в ухо дохнул.

— Сегодня я буду спать в твоей постели, — произнес он. После чего выпустил ее, и она ушла, а кровь бежала в ней так быстро, что она и не знала толком, чего ей хочется больше — чтобы держали или чтоб отпустили.

Опять годы. Столица превратилась в такое место, где жгут книги и еретиков. Король умер, и королем стал его сын, только он был молодой король, поэтому правил на самом деле архиепископ. Летняя отдыхающая публика об этом — да о чем угодно — помалкивала. Даже на побережья опасались филеров архиепископа.

Парень, за которого Мора могла бы выйти, вместо нее женился на летней девушке. Отец Моры состарился и оглох, хотя если смотреть прямо ему в лицо, когда говоришь, понимал достаточно неплохо. Если Мора и переживала от того, что ее былой ухажер прогуливается по утесам с женой и детишками, если отцу ее и не нравилось, что не может он больше слышать мамин голос в волнах, они так об этом друг другу и не сказали.

В конце последнего лета гостиница папу уволила. Очень сожалеют, сказали Море, он так долго тут проработал. Но гости жалуются, что приходится кричать ему, иначе не слышит, а он с возрастом вообще, похоже, весь смешался. Не в себе, как они сказали.

Без его заработка Море и ее отцу невозможно стало платить за квартиру зимой. Вот еще одну зиму протянут, а потом уже никогда не смогут жить у моря. И про это они друг другу ничего не сказали. Отец, вероятно, и вообще не знал.

Однажды утром Мора поняла, что она теперь старше мамы в ту ночь, когда та исчезла. Осознала и то, что в ее присутствии уже много лет никто не осведомляется, почему это такая хорошенькая девушка — и до сих пор не замужем.

Чтобы стряхнуть горечь таких мыслей, она отправилась прогуляться по утесам. Ветер кусал ее и хлестал ей по щекам кончиками ее волос так сильно, что жгло кожу. Она уже собралась было возвращаться, но тут увидела мужчину, закутавшегося в огромную черную накидку. Он стоял бездвижно, глядел вниз на воду и скалы. Так близко к обрыву, что Мора испугалась, не прыгнул бы.

Ну вот, детка. Не время сейчас засыпать. Мора готова влюбиться.

* * *

Она подошла к человеку — осторожно, чтоб не испугать. Протянула к нему руку, потом взяла за плечо — прямо за толстую ткань. Он не ответил. А когда она развернула его от обрыва к себе, глаза его были пусты, лицо — как стекло. Моложе, чем она думала. Он был намного моложе нее.

— Отойдите от края, — велела ему она, и он вновь ничем не показал, что слышит, однако дал ей себя увести, один медленный шаг за другим, обратно в дом.

— Откуда он взялся? — спросил ее отец. — Надолго ли останется у нас? Как его зовут? — После чего с теми же вопросами обратился к самому человеку. Ответа не было.

Мора сняла с мужчины накидку. Одна рука у него была — рука. А вторая — крыло белоперое.

* * *

Настанет день, малыш, и ты придешь ко мне с чудесной птицей. Она летать не может, скажешь ты, потому что слишком маленькая, или кто-то кинул камнем, или кошка покалечила. Мы внесем птицу в дом, посадим в теплом уголке, устроим гнездышко из старых полотенец. Кормить ее будем с рук и оберегать ее, если сумеем, если выживет — пока не окрепнет и не покинет нас. И ты при этом будешь думать о птице, а я — о том, как Мора некогда делала все то же самое для раненого мужчины с одним крылом.

Отец ее ушел к себе в комнату. Вскоре до Моры донесся его храп. Молодому человеку она приготовила чай и постель у огня. В ту первую ночь он дрожал и никак не мог перестать. До того сильно его трясло, что Мора слышала, как верхние зубы у него стучат о нижние. Он весь дрожал и потел, пока Мора не прилегла с ним рядом, не обняла его, не успокоила сказками — некоторые были правдой — про ее маму, ее жизнь, про людей, что наезжали в этот дом и дремали в этой комнате летними утрами.

И она чувствовала, как напряжение в его теле сходит на нет. А он, заснув, повернулся набок, угнездился подле нее. Крыло его расправилось и укрыло ее плечо, грудь ее. Мора слушала всю ночь — иногда наяву, а иногда и во сне, — как он дышит. Ни единой женщине на свете не удалось бы проспать ночь под тем крылом и наутро не проснуться влюбленной.

От своих жаров и лихорадок он приходил в себя медленно. Когда окреп довольно, стал как-то примеряться к хозяйству — правда, похоже, ни малейшего понятия не имел, на чем дом держится. Одна створка в кухонном окне, например, из паза вышла, и когда на восток с океана дул ветер, вся кухня пахла солью и гудела колоколом. Отец Моры этого не слышал, потому и не чинил. А Мора показала молодому человеку, как выправить, и его одна рука была мягка в ее ладонях.

Вскоре отец забыл, до чего недавно тот появился в доме, и стал называть его «мой сын» и «твой брат». Зовут его, сообщил он Море, Сьюэлл.

— Я-то хотел Диллоном назвать, — сказал отец, — но твоя мама настояла на Сьюэлле.

Сьюэлл не помнил ничего из своей прошлой жизни и верил, что, как ему и сказали, он — сын старика. У него были такие изысканные манеры. При нем Мора чувствовала, что о ней заботятся: за нею ухаживали так, как никогда прежде. Молодой человек относится к ней со всей нежностью, какую мальчик может подарить сестре. Мора уверяла себя, что этого довольно.

Ее беспокоило грядущее лето. В их зимней жизни Сьюэлл был на месте. А вот летом места она для него не видела. Мора была на улице, развешивала стирку, и тут по ней скользнула тень: то к морю летела огромная стая белых птиц. Она слышала, как они кричат — трубят низко и звучно. Сьюэлл выбежал из дома, задрав голову, крыло его распахнулось и билось, будто сердце. Так и стоял, пока птицы не скрылись над водой. Затем повернулся к Море. Она увидела, какие у него глаза, и поняла: он пришел в себя. Мора видела, до чего это жалкое для него место.

Но он ничего ей не сказал, и она не сказала — до самой ночи, когда отец ушел к себе спать.

— Как тебя зовут? — спросила она.

Он немного помолчал.

— Вы оба так добры ко мне были, — наконец вымолвил он. — Я и вообразить не мог такой доброты от чужих людей. Мне хотелось бы оставить то имя, что вы мне дали.

— А чары можно разрушить? — спросила тогда Мора, и он смятенно глянул на нее. Она показала на крыло.

— Это? — переспросил он. — Чары и так разрушены.

В очаге рухнуло полено — вроде бы, зашипев.

— Ты слышала о женитьбе короля? — спросил он. — На ведьме-королеве?

Мора знала только, что король женился.

— Случилось так, — произнес он и рассказал ей, как его сестра ткала рубашки из крапивы, как архиепископ обвинил ее в колдовстве, и люди отправили ее на костер. А король, ее муж, сказал, что любит ее, однако ничего не сделал, не спас ее, поэтому ее братья, все до единого — лебеди, окружили ее, пока она не разрушила чары, и они снова не стали людьми — целиком, вот только у него одно крыло осталось.

Поэтому она теперь — жена короля, который дал бы ей сгореть, и правит людьми, которые послали ее на костер. Таковы ее подданные, такова ее жизнь. Мало что здесь он бы назвал любовью.

— Братьям моим все равно, не то что мне, — сказал он. — Они с нею не так близки. А мы с ней самыми младшими были.

Еще он сказал, что его братья легко вписались в жизнь при дворе. У него одного сердце к такому не лежало.

— На полпути оно: и останешься — нет счастья, и уйдешь — нет его, — сказал он. — Как у твоей мамы. — Тут Мора очень удивилась. Она-то думала, что он спит, пока она ему сказки рассказывает. Задышала Мора мелко и быстро. Значит, он должен помнить, и как она с ним рядом лежала.

А он сказал, что во сне по-прежнему летает. Утром больно просыпаться — видишь, что у тебя по-прежнему лишь неуклюжие ноги. А при смене времен года тоска — оказаться в воздухе, лететь — до того невыносима, что охватывает его целиком. Может, потому, что заклятье так до конца и не сняли. А может — из-за крыла.

— Значит, не останешься, — сказала Мора. Произнесла это осторожно, чтобы голос не дрогнул. Остаться в домике у моря — этого ей хотелось больше всего на свете. У нее и мама по-прежнему была бы, если б могли они остаться здесь.

— Есть одна женщина, — ответил он. — Я любил ее всю жизнь. Когда я ушел, мы поссорились; я не могу так этого оставить. Мы не выбираем, кого нам любить, — сказал он Море — до того нежно, что она поняла: он знает. Если любви дождаться в ответ не суждено, ей бы не хотелось, чтоб ее жалели. Таких желаний у нее не было. — Но у людей над лебедями есть преимущество — неразумную любовь они могут отложить и полюбить другого. А я — нет. Во мне слишком много от лебедя.

Наутро он ушел.

— Прощай, отец, — сказал он, поцеловав старика. — Я отправляюсь за удачей. — Он поцеловал Мору. — Спасибо тебе за доброту и сказки. У тебя есть дар — безмятежность, — сказал он. И, поименовав его, сам же и отнял.

* * *

И вот мы подходим к последнему действию. Глазки закрой покрепче, малыш. И огонь внутри умирает, и ветер снаружи. Я тебя укачиваю, а в глубине глубин ворочаются чудовища.

Сердце Моры замерзло в груди. Настало лето, и она попрощалась с домиком у моря — и ничего при этом не почувствовала. Хозяин его продал. И пошел по барам праздновать свою удачу.

— За больше, чем он того стоил, — похвалялся он всем после нескольких стаканов. — В три раза, — еще после нескольких.

Новые хозяева вступили во владение среди ночи. Держались наособицу, отчего любопытным местным было еще любопытней. Одни мужчины в семье, сообщил Море булочник. Он их в порту видел. Больше задают вопросы, чем сами отвечают. Искали моряков с судна «Le Faucon Dieu»[1]. Никто не ведал, зачем они сюда явились, как долго пробудут, но все знали, что домик у моря теперь охраняется, как крепость. Или тюрьма. И по дороге мимо не пройдешь — не один, так другой тебя непременно остановит.

Из столицы донеслись слухи: младшего брата королевы изгнали, и королева, любившая его, от этого заболела. Ее отправили в уединение до поправки самочувствия и настроения. Мора услышала это в кухне, где как раз делала уборку. Говорили что-то еще, но в ушах Моры зашумел океан, и больше она ничего не уловила. Сердце ее затрепетало, руки задрожали.

Той ночью она не могла заснуть. Встала и, совсем как мама когда-то, вышла за дверь в одной сорочке. Добрела до самого моря, но домик у воды обошла стороной. Луна проложила по воде дорожку. Мора представила себе, как идет по ней, — вероятно, это же воображала и мама. Но Мора вскарабкалась на утес, где впервые увидела Сьюэлла. И он стоял там опять, завернувшись в накидку, — точно таким она его и помнила. Мора позвала его, голос осекся, и его имя прозвучало с запинкой. Человек в накидке обернулся — он очень походил на Сьюэлла, только у него были обе руки, а лет ему было столько же, сколько ей.

— Простите, — сказала она. — Я обозналась.

— Вы Мора? — спросил он, и голос его был в точности Сьюэллов. Человек шагнул ей навстречу. — Я собирался к вам зайти, — сказал он, — поблагодарить за доброту к моему брату.

Ночь стояла отнюдь не холодная, однако сорочка на Море была тонкая. Мужчина снял накидку и набросил ее Море на плечи, словно она принцесса. Давно уже мужчины так не заботились о ней. Сьюэлл был последним. Только неправ он был в одном. Она бы ни за что не обменяла свою неразумную любовь на другую, даже если бы ее предложили со Сьюэлловой нежностью и печалью.

— А он здесь? — спросила Мора.

Его отправили в изгнание, объяснил мужчина, и любая помощь ему карается смертью. Но их предупредили. Он сбежал на побережье, и за ним гонятся филеры архиепископа, а он должен сесть на иностранное судно, с чьим экипажем братья договорились всего за несколько часов до того, как это стало незаконным. Судно должно отвезти его за море — туда, где все они жили детьми. Ему следует прислать к ним голубя с вестью, что добрался, — но никакой голубь не прилетал.

— Моя сестра, королева, — сказал мужчина, — страдает от неведения. Мы все страдаем.

А затем, не далее чем вчера, средний брат за порцию виски выпытал кое-что у моряка в порту. Моряк услышал это в другой гавани, сам свидетелем не был. И никак не узнать, сколько в этой истории правды.

Было якобы так: судно, чьего имени моряк не помнил, попало в штиль в море, которое моряк назвать не мог. Судовые припасы истощились, и команда тронулась умом. А на судне был пассажир — мужчина с недостатком развития: крылом вместо руки. Команда решила, что все несчастья у них — из-за него. Они вытащили его из постели, выволокли на палубу, заключили пари, сколько он продержится на плаву. «Валяй, лети, — сказали ему и швырнули за борт. — Улетай, птичка».

И он улетел.

Пока он падал, рука его стала вторым крылом. Какой-то миг он был ангелом. А в следующее мгновенье стал лебедем. Три раза облетел он судно — и скрылся за горизонтом.

— Мой брат уже видел рыло толпы, — сказал мужчина, — и пожалел, что сам человек. Если он снова обратился в лебедя — будет только рад.

Мора закрыла глаза. Образ Сьюэлла-ангела, Сьюэлла-лебедя она оттолкнула от себя, прочь, сделала его крохотной фигуркой в далеких небесах.

— За что его изгнали? — спросила она.

— За противоестественную близость с королевой. Доказательств никаких, учтите. Король человек добрый, но музыку заказывает архиепископ. А он нашу бедную сестру всегда терпеть не мог. Готов был верить самым грязным сплетням, — ответил мужчина. — Наша бедная сестра. Королева народа, который с радостью сжег бы ее на костре — и грел бы руки у этого огня. Замужем за человеком, который готов им это позволить.

— Он говорил, что вам все равно, — сказала ему Мора.

— Он ошибался.

Мужчина проводил Мору к ее меблированным комнатам, накидки с плеч ее не снимал. Сказал на прощанье, что они еще увидятся, но закончилось лето, настала зима, а вестей от него не было. Погода ожесточилась. И Мора ожесточилась. Жестью стала еда у нее на языке, воздух у нее в гортани.

Отец никак не мог взять в толк, почему они до сих пор живут в меблирашках.

— Мы сегодня домой пойдем? — спрашивал он что ни утро, а то и не раз. Сентябрь стал октябрем. Ноябрь — декабрем. Январь — февралем.

А потом однажды поздно ночью брат Сьюэлла постучался Море в окошко. То все обледенело — насилу открыв его, она услышала треск.

— Наутро уезжаем, — сказал мужчина. — Я зашел попрощаться. И попросить вас с отцом вернуться в домик, сразу как проснетесь, а по пути ни с кем не разговаривайте. Мы вам благодарны за то, что дали нам в нем приют, но домик этот всегда был вашим.

И он пропал, не успела Мора решить, что лучше сказать — «спасибо», «прощайте» или «не уезжайте, пожалуйста».

Наутро они с отцом поступили, как было велено. Все побережье обернул туман, и чем дальше они шли, тем гуще он ложился. А у дома они заметили тени — силуэты мужчин в дымке. Десять человек сбились вокруг еще одной фигуры — поменьше, поизящней. Старший брат махнул Море — мол, идите в дом. Ее отец направился к нему поговорить. А Мора зашла внутрь.

Летние гости иногда оставляли чашки, иногда — шпильки. Эти гости оставили письмо, колыбельку и младенца.

В письме говорилось: «Мой брат сказал, что вам можно доверить этого ребенка. Вручаю его вам. Мой брат сказал, что вы сочините историю, в которой объяснялось бы, как этот домик стал вашим, как у вас появился этот ребенок, и эта история будет до того хороша, что люди ей поверят. От этого зависит жизнь ребенка. Никто не должен знать о том, что он есть. Правда опасна до того, что ее никто из нас не переживет».

«Сожгите это письмо», — вот как оно заканчивалось. Без подписи. Почерк женский.

Мора взяла ребенка на руки. Распустила одеяльце, в которое он был завернут. Мальчик. Две ручки. Десять пальчиков. Она снова его спеленала, щекой прижалась к голове. От него пахло мылом. И очень слабо, в глубине этого аромата, Мора уловила запах моря.

— Это дитя останется, — вслух произнесла она, словно была в силах навести такие чары.

Не должно быть у ребенка матери с замерзшим сердцем. И у Моры оно треснуло и раскрылось. Вся любовь, что будет у нее когда-нибудь к этому ребенку, уже была в нем, внутри этого сердца, ждала его. Но чувствовать одно и не чувствовать другого она не могла. И потому расплакалась — наполовину от радости, наполовину раздавленная горем. Прощай, мама в замке под водой. Прощай, летняя жизнь тяжких трудов и меблированных комнат. Прощай, Сьюэлл в замке воздушном.

В дом вошел ее отец.

— Они мне дали денег, — изумленно произнес он. Руки его были полны. Десять кожаных кошелей. — Столько денег.

* * *

Когда наслушаешься старых историй, малыш, сам увидишь — доброта к чужим обычно воздается исполнением трех желаний. Обычных — хороший дом, богатство и любовь. Мора оказалась там, где никогда и не рассчитывала оказаться, — в самой середке одной такой старой сказки и с принцем на руках.

— Ой! — Ее отец увидел малыша. Протянул к нему руки, и кошели с деньгами посыпались на пол. Он прошел по ним, не заметив. — Ой! — Взял у нее спеленатого младенца. И тоже заплакал. — Мне приснилось, что Сьюэлл стал совсем взрослым и покинул нас, — сказал он. — А теперь я проснулся, и он совсем маленький. Вот так чудо — оказаться у начала его жизни с нами, а не у конца. Мора! Вот так чудо — жить.


[1] Бог-сокол (фр.).


Advertisements

Leave a comment

Filed under men@work

Mother|Father 03

Майкл Каннингем
ДИКИЕ ЛЕБЕДИ

У нас в городе живет принц, у которого левая рука — как у любого другого человека, а правая — лебяжье крыло. Он пережил одну старую сказку. Его одиннадцать некогда заколдованных братьев из лебедей снова превратились в полностью оформленных видных мужчин. Женились, нарожали детей, понавступали в организации; закатывали вечеринки, от которых все были в восторге, вплоть до мышей в стенах.

А двенадцатому брату достался последний волшебный плащ — и ему не хватило рукава. И вот: одиннадцати принцам восстановили их мужское совершенство, а одному еще и маленькую тележку навалили. Так заканчивалась та сказка. «Долгое и счастливое житье» обрушилось на всех, будто нож гильотины.

С тех пор двенадцатому брату приходилось несладко. Монаршей семье не слишком-то хотелось видеть его у себя под боком — он напоминал об их столкновении с темными стихиями, ворошил их совесть: плащ-то ему с дефектом достался. Его вышучивали, утверждая, что они это не всерьез. Его юные племянники и племянницы, дети братьев, прятались, когда он входил в комнату, и прыскали в кулачок из-за кушеток и гобеленов. Вот он и стал интровертом, а потому многие начали считать, что это его лебяжьерукость — еще и признак умственной отсталости.

И в конце концов он собрал немногие свои пожитки и ушел в мир. В мире, однако, оказалось не легче, нежели во дворце. Устраиваться ему удавалось лишь на самые низкооплачиваемые работы. Время от времени им интересовалась какая-нибудь женщина — но всегда оказывалось, что ее ненадолго влекла какая-нибудь фантазия о Леде; или, еще хуже, она рассчитывала своей любовью разбить старые чары и вернуть ему руку. Долго ничего не длилось. Крыло было изящно, однако крупно: в метро с ним бывало неудобно, в такси — и вовсе невозможно. Все время следовало проверять, не завелись ли пухоеды. И если его каждый день не мыть, одно перышко за другим, оно из сливочно-белого, как французский тюльпан, становилось уныло серым, как комки пыли.

Но он еще здесь. Как-то платит за квартиру. Любовь принимает везде, где находит. Под старость стал ироничен и бодр — эдак матеро, устало. Развилось сухое и едкое остроумие. Почти все его братья во дворце позаводили себе вторых-третьих жен. С детьми не все бывает просто — их баловали и обеспечивали всю жизнь. Целыми днями принцы загоняют золотые шары в серебряные кубки либо на лету бабочек мечами рубят. А по вечерам смотрят, как перед ними выступают шуты, жонглеры и акробаты.

Двенадцатого же брата почти каждый вечер можно отыскать в каком-нибудь баре на далекой городской окраине, где обслуживают тех, кто не до конца излечился от своих заклятий и сглазов — или вообще не излечился. Есть там трехсотлетняя старуха — разволновалась, пока беседовала с золотой рыбкой, а опомнилась, лишь крича внезапно опустевшему океану: Не, погоди, я имела в виду вечно молодой. Есть лягух в венце — ему, похоже, никак не удается полюбить ни одну женщину из тех, кто приходит с ним целоваться. В таких вот местах мужчину с лебяжьим крылом вместо руки полагают счастливцем.

Если вечерком нечего будет делать — сходите отыщите его. Возьмите ему выпить. Он рад будет познакомиться, и выпивать с ним на удивление приятно. Байки отличные травит. Да и вообще ему есть что удивительного порассказать.


Leave a comment

Filed under men@work

mooring on

ну все, чуваки, мы причалили. денег у нас теперь 126%, а вас было ровно 300. вот некоторая начальная статистика. напомню, вот сайт нашего партизанского издательства, а все новости теперь будут транслироваться через здесь, так что вступайте в группу (только на вопросы не забывайте отвечать. а то роботы иногда попадаются).

в последний миг нас поддержали добрым словом
Анна Синяткина
– и Егор Михайлов
я понимаю, что уже как бы и смысла нет, но это для порядку надо упомянуть. те, кто не успели, несмотря на неоднократные напоминания, – ну что ж, они не успели, потом локти кусать будут

ну а мы готовимся к новым рейсам, драим запасные якоря, драим медяшку и стираем пыль с клотиков

а у братьев по разуму вышел “Плюс”, и от букпорна удержаться, конечно, нельзя

а “Фантом” приманивает лето нашими книжками

ну и про смешное: читатель о “Практическом демоноводстве” Криса Мура. почему отзовист благонамеренный идиот, становится понятно из этого пассажа:

По сравнению с “Ящером страсти из бухты грусти” секса и плоского юмора стало меньше, а интересных историй – больше. Поэтому в целом книга гораздо увлекательнее первой части. Вообще такое чувство, что автор по здорово вырос в литературном мастерстве.

ну да – это и есть первая часть. более того –0 это первая его книжка вообще. вот для коллекции остальное от того же гения критики – “Ящер страсти из бухты Грусти” и “Самый глупый ангел”. там такого много, чтобы пождать над ханжой.


 

2 Comments

Filed under men@work, talking animals

some hours to go

осталось до окончания нашей крауд-кампании “Скрытого золота ХХ века”. уже есть 121% денег, но за эти оставшиеся несколько часов вы еще можете успеть обеспечить себе наши книжки этого сезона

будьте как 284 человека вот с такой географией

новости братского проекта:

сегодня в Питере вышел в открытый космос “Плюс” Макэлроя

это читают в Париже

а тут телеграфистка Ридересса запуталась в великих американских романах, включая “4 3 2 1”

некоторые так расставляют вехи в жизни


Leave a comment

Filed under men@work, pyncholalia, talking animals

almost on the finish line

ну что, чуваки, до окончания кампании по сбору средств на четыре книги этого сезона “Скрытого золота ХХ века” осталось чуть больше суток, потом не жалуйтесь. собрано 120 % средств, так что все, с хорошей точностью, состоится, а многое у нас уже в работе. еще успеть можно здесь

другие новости:

книжный клуб Ксении Лурье собирается обсуждать “Срединную Англию” Джонатана Коу. мило, но совершенно непонятно, что там можно обсуждать

обнаружился еще и такая видеоблоггер. приятно, что можно все не смотреть: она внятно расставляет тайминг:

23:16 «Картина мира» Кристина Бейкер Кляйн

19:20 «Дом имён»

ну и еще телеграфист по имени Ридересса обнаружился (читательница, если по нашему):

– тут она про “Семь сказок о сексе и смерти” Патриши Данкер (бог знает, где была моя голова, когда мы рисовали на обложке уродливое имя “Патрисия”)

– а тут глупости про Остера и его “4 3 2 1


Leave a comment

Filed under men@work, talking animals

all the news for now

рапорт для тех, кому интересно, но не следит за ходом нашей кампании так же пристально, как мы: сегодня до конца осталось 4 дня, собрано 118% денег

а так выглядят дополнительные призы, которые сделала Шаши вчера: конница Гэндальфа. они-то уже разобраны все, но мы же тут из-за книжек – и у вас еще есть шанс их себе обрести в этом году (потом не будет или будет сильно дороже)

другие новости:

Шаши с одним сказанием Стивенза вошла в короткий список Премии Норы Галь в этом году

кинотеатр “Пионер” продолжает заниматься странным делом – опрашивает гламурных персонажей, что они читают. один, как видите, – “Срединную Англию”, другой – “ 4 3 2 1”. страшно представить, что они там начтут

потому что простые, негламурные читатели относятся к роману Остера так:

Интересная книга. Рекомендую к прочтению! Читается прекрасно, легко, красивый слог. Почти 1000 страниц не напрягают ни грамма. Очень отдохнула от впечатлений от легковесной литературы ни о чем, что так популярна сейчас.
Написана, для погружения в историю, очень натуральна.
Многословный автор безусловно, не брать в руки книгу только тем, кто не выносит длинных предложений.

вот отклики на второй и третий тома “1?84” сэнсэя. первый, похоже, так и не выпустили. потому что его следов я не отыскал

ну и “Мужчин без женщин” почитывают

а Майя Ставитская меж тем прочла “Страну чудес без тормозов

82-й выпуск подкаста “Пинчон на людях” – не очень о Пинчоне


ну а мы обратимся к архивам:

По просьбе Mark Yoffe я описал свою коллекцию самиздата, но совершил глупость и полез сперва в коробки с газетами. И застрял. Описал всего две, обнаружил там кучу раритетов и странностей, даже три номера “Дикой дивизии” (ну и 100 с лишним номеров “Гуманитарного фонда”, из которого выросла вся нынешняя русская литература). Среди прочего нашелся автограф Яночки – тред их с Диком Картинником на листе нотной бумаги с фирменным Яночкиным рисунком “котейки”. Позавчера предприятие закончилось, осталось списки в порядок привести, но уже понятно, что только изданий (а не просто самиздатской литературы разного свойства и прикладных материалов) у меня – около 400, что называется, единиц хранения. вся эта куча приехала в мск с родины

к вопросу о которой – во еще немного вестей портового рока:

Leave a comment

Filed under =DVR= archives, men@work, talking animals

that would be your third chord

главное, конечно, что по состоянию на сейчас 270 вас, героев чтения, собрали 116% денег на книги “Скрытого золота ХХ века” в сезоне этого года

здесь Шаши говорит некоторым отдельное спасибо. а всем остальным – информация, как говорится, к размышлению: вы еще можете успеть поучаствовать и обеспечить себе будущие библиографические редкости за некрупные суммы, гениальные книги и просто отличное чтение, кампания продлится еще 5 дней

а здесь – последний из публикуемых отрывков: из романа “Шенна” Пядара О’Лери в переводе Юрия Андрейчука. теперь вот комплект полон

прочие новости:

у “Фантома” – весна, приятно видеть столько своих книжек в одном месте

у “Срединной Англии” Коу появилась аудиоверсия

она же вошла в шестерку семейных саг кинотеатра “Пионер” (что бы это ни значило)

Наталья Кочеткова о “Мисс Подземке” Дэвида Духовны

ну и немного про Гэсса, давно не было:

пару дней назад в “Парижском обозрении” вышла новая статья о нем ньюорлинзского писателя Зэкэри Файна, к прочтению обязательно

а “Библиоклепт” напоминает нам о “таро Вайсманна

из архивов индид

и еще из них же

ну и официальный постер Недели Пинчона в Риме. а здесь – неофициальный, но очень симпатичный


ну и вести портового рока: Маркус записал новую EP-шку

1553434506_mbobom__cover_xlarge_square

помимо нового бессловесного гимна родному городу, там как минимум один бесспорный хит – “Фадей” (“а под одним крылом гитара, а под другим герла”)

Leave a comment

Filed under gasslight, men@work, pyncholalia, talking animals

some current stats

энтропия победима, и это доказывает наша кампания “Скрытое золото ХХ века”: вас уже 259 человек, собрано 107 % денег, а до конца сбора средств осталось 8 дней

у нас возникли новые лоты, например этот (а некоторые уже пропали, конечно), но по сути это значит, что время истекает, поэтому спешите успеть

нас меж тем добрым словом поддержал телеграф-канал “50 оттенков зеленого”

ну и другие новости:

странная кочующая рубрика про “спорную книгу” – на сей раз “Срединная Англия” Джонатана Коу (и опять непонятно, что же в ней спорного. поневоле начинаешь подозревать, что такое название – просто кликбейт, призванный в очередной раз протранслировать глупости или банальности, уже сказанные про какой-то текст)

а вот здесь у какого-то светского персонажа любимая книга – “Бродяги Дхармы” Керуака

а здесь – масса живописи и графики Боба Дилана, не пропустите, если кто не видел

в ожидании выхода “Отцов” вспомним про “ДРТОГ” Эггерза (которое тоже вроде бы должно перевыйти)

ну и заход на пинчолалию, давно не было:

The Lost City of Lemuria, and Other Reasons I Hate Reading Pynchon

81-я серия подкаста “Пинчон на людях” для любителей радиопередач (да, это все еще “Край навылет”)

а в наших палестинах запрещают “Радугу тяготения” (и да, показательно: до сих пор из щелей выползают какие-то сущности и говорят, что “это все из-за перевода”. столько лет прошло, пересказали бы уже сами роман 20 раз так, чтоб понятно было утлым мозгам; так нет же, портить воздух гораздо приятнее)

All the Food in Thomas Pynchon’s Books (and What It Means, Sorta)

пополнение в Баре Тома Пинчона

по-прежнему не дают покоя разговоры с гениями:
Pynchon, Martin, McCarthy: Totally real conversations with literary genius
Thomas Pynchon, The Art of Fiction No. 224 (ха ха ха)

традиционная рубрика “сравни всякое непонятное говно с Пинчоном” – теперь игра (там еще и хип-хоп, они совсем охуели)

а, да – еще вести из наших палестин: к галерее чудовищных обложек пиратских аудиорелизов Пинчона добавилась еще одна (пост прошел автопремодерацию, поэтому эксплетивы тщательно вычеркнуты)

для тех, кто запутался: схема персонажей “Края навылет”

и “Внутреннего порока” (оттуда же)

ну и Майя Ставитская читает тут “Винляндию”, честно не очень делая вид, будто что-то понимает (Вонд – Грязный Гарри? oh puhleeeez)


ладно, продолжение завтра, а пока танцы

Leave a comment

Filed under men@work, pyncholalia, talking animals

still doing the same

ну что, дорогие друзья, между тем в кампании “Скрытое золото ХХ века” собрано 105% необходимой суммы, поэтому все запланированное, конечно, состоится, а незапланированное становится все реальнее. подробнее можно читать по ссылкам, не ленитесь

поэтому ясно, что речь сейчас скорее идет о том, чтобы те из вас, кто еще не, попросту успели вскочить в наш перелетный библиофургон и обеспечили себя чтением… ну, на какое-то время. потом может быть поздно, как уже не один человек на этом свете жалеет

нас опять добрым словом поддержали:
Алекс Клепиков
– и Евгений Козловская

вот вам видео примерно по теме


меж тем, другие новости:

уже в продаже, кому надо (а многим надо, я знаю)

Алена Семенова о “Доме имен” Колма Тойбина

“Алхимия слов” о том, что на экране

еще фрагмент из “Мисс Подземки

она же на комоде

Ксения Лурье планировала системной подойти к трилогии Коу, но мы пока не знаем, что у нее получилось

наши книжки в странных списках:
– “Герои” Стивена Фрая (там же полезное – из этого списка я узнал, что выходит книжка у Алеси Петровны, это прямо надо домой)
– “Мисс Подземка” Дэвида Духовны
– “Додо” Сильви Гранотье
– говорящие девочки (тм) вроде как поминают “Семь сказок о сексе и смерти” Патриши Данкер и “Эхо летит по горам” Халеда Хоссейни (не слушал, поэтому не знаю, в каком контексте)

немного прочих отзывов:

некто без сомнения гениальное (но сингулярное) о “Карликах смерти” Кой на странном ресурсике “Букмейт”:

Если честно, мне и без взрывающихся голов было тошно от описаний страданий и исканий юного героя (23 года), слоняющегося по Лондону в попытках сделать карьеру музыканта. Он – клавишник, так что для тех, кто немного понимает в музыке, автор подсыпал описание аккордов и подбросил список в плей-лист. Чем плох старый добрый Сэлинджер, я не знаю. Ничего нового, никаких взлетов и побед. Ну разве что книга короткая, модная – ее можно быстро одолеть и добавить в своё читательское резюме. Чего я вам делать не советую.

Сэлинджера ей, понимаете ли, достаточно. тьфу ты (ужасов там никаких нет, как мы знаем, так что в каком порядке оно там складывало себе буквы, мы даже не знаем). на том же ресурсике – “Срединная Англия

а здесь кто-то вспомнил “Ангела тьмы” Калеба Карра в связи с переизданием (не помню, показывал обложку или нет)

в 5 словах или меньше о “Бродягах Дхармы” Керуака

Денис Безносов продолжает описывать “Тоннель” Гэсса (и другие занимательные книжки)


ну и вести портового рока:

Leave a comment

Filed under gasslight, men@work, talking animals

catching up with the news

пока мы смотрели по сторонам, героических подписчиков у “Скрытого золота ХХ века” в этом сезоне стало уже 232 человека, и они собрали 93% денег, необходимых на обязательную программу издания

а здесь Шаши рассказывала еще немного о вольной программе

а здесь Юрий Андрейчук чуть подробнее об ирландской составляющей

ну и чего греха таить – ради блага общего дела пришлось рассказать о нашем проекте журналу “Попишем”. здесь, собственно, опять нечто манифестуальное (не то чтоб вы этого всего не знали без меня) (да, на картинку не обращайте, пожалуйста, внимания – в издании завелась творческая единица, которая всех так изображает: например, здесь досталось Алле Штейнман, которая рассказывает о “Фантоме” и некоторых наших книжках) (только ей картинку они заменили на нормальный фотоснимок. интересно, как нужно с этим псевдоразумом разговаривать, чтобы со мной они поступили так же?)

ладно, не суть. зато в “Горьком” был кусок из “Людоеда” Джона Хоукса

нас меж тем добрым словом поддержали:
Сергей Шершенков
– и телеграфист Митя (который читает)

ну и на не связанной с этим ноте:

Денис Безносов прочел “Тоннель” Гэсса и что-то про него рассказывает в режиме лонгрида (на фейсбуке, да – это значит, что там больше 20 слов, приготовьтесь напрягать извилины)


а музыкальные новости этих дней у нас такие:

Leave a comment

Filed under gasslight, men@work