Category Archives: men@work

I will say it only whence

и не говорите, будто не видели: минималистичный сайт нашей славной птички – издательства “Додо Пресс” – встал на крыло. есть также фейсбук, телеграм – ну и вконтактик где-то тоже есть.

Голос Омара там тоже будет – а пока на старом месте воспоминания о редкой книге Александра Клягина “Страна возможностей необычайных

и в тему: “Интеллектуальный юмор Бротигана совершенен” – это о его “Уилларде”

“РидРейт” рекомендует не пропустить на нонфике “Картину мира” Кристины Бейкер Клайн

вот голосок разборчивой читательницы: “Цкуру Тадзаки” Мураками – без восторга, “Книжный вор” Сузака – “бездарный авторский стиль и ненужное морализаторство, напомнившее о школьной программе по литературе моего постсоветского детства”. oh well

а другая читательница открыла для себя “Почтамт” Буковски

прекрасная уголовная хроника. во что она вылилась, см. тут

дорогая литература: продается письмо Пинчона из Мексики, 2 странички. 18 тысяч долларов

60-я серия подкаста “Пинчон на людях”: главы 4-5 четвертого тома

ну и в очередной раз – рецепт бананового завтрака


Advertisements

Leave a comment

Filed under men@work, pyncholalia, talking animals

Joyce Carol Oates–The Skull

еще один старый рассказ, о котором я и забыл. только сноску на Трампа убрал – в 2002 году это еще нужно было делать, not anymore

Джойс Кэрол Оутс
ЧЕРЕП
История любви

Вопреки общераспространенному мнению, человеческий череп — не единая кость, формой похожая на шлем, а восемь соединенных вместе костей, лицевая же маска — четырнадцать соединенных вместе костей, и вот все они у жертвы были раздроблены тупым инструментом, раздроблены, вогнуты и пробиты, точно неведомый убийца хотел не просто прикончить свою жертву, но стереть ее с лица земли. На осколках черепа не осталось никаких волос, ибо не осталось черепа, который мог бы их удержать, однако со скелетом вместе нашли выцветшие от солнца их клочки каштанового цвета и теперь доставили ему в отдельном пластиковом пакетике. Поскольку полусгнившие лоскуты, тоже найденные на месте преступления, явно были остатками женского платья, жертву постановили считать женщиной. Женщиной или девушкой.

— Головоломка. Причем, трехмерная.

Он улыбнулся. Головоломки он любил с детства.

* * *

Старым он не был. Старым не выглядел, по-стариковски себя не вел и не считал себя стариком. Однако знал, что другие завидовали и хотели видеть его старым, — и это приводило его в ярость. Одевался он с шиком. Часто его наблюдали в темных свитерах с воротниками под горло, в винно-красном кожаном полупальто, спускавшимся ниже колен. Когда на улице теплело, он носил расстегнутые у ворота рубашки, иногда — футболки, выгодно подчеркивавшие его развитые руки и мускулатуру предплечий. После пятидесяти волосы начали редеть, поэтому он просто-напросто стал бриться наголо: голова была оливкового оттенка, пронизана венами, походила на воздетый мужской орган, пульсирующий силой, неистово и добродушно. Не замечать Кайла Кэссити и не реагировать на него было невозможно; называть такого человека «пожилым» не поворачивался язык. Нелепо и унизительно.

Теперь ему было шестьдесят семь — на них он себя и чувствовал. Приходилось признать — в молодости он частенько игнорировал старших: принимал их как должное, списывал за ненадобностью. Сам Кайл Кэссити, конечно, теперь был совершенно другим стариком. С ним никто не сравнится.

Изгой, думал он сам. Неклейменый. Родился в 1935 году в Харрисберге, штат Пенсильвания, всю жизнь прожил в Уэйне, штат Нью-Джерси, уникальный и незаменимый.

Для многочисленных родственников он всегда был загадкой: щедрый в пору семейных тягот; в прочие времена — далекий, безразличный. Это правда — репутация у него была отчасти бабника, до последних лет, однако он оставался верен одной-единственной, преданной ему жене четыре десятка лет. Его трое детей, пока жили дома, всеми силами боролись между собой за его внимание, однако любили его, можно даже сказать — обожали, хотя повзрослев стали ближе к матери. (Вне брака, о чем его семье известно не было, у Кайла был еще один ребенок — дочь, которую он никогда не знал.)

В работе своей доктор Кайл Кэссити тоже был изгоем. По штату — старший преподаватель университета Уильяма Патерсона в Нью-Джерси, он мог преподавать как на вечерних курсах для взрослых в обычной дневной средней школе, так и вести скульптурную мастерскую в школе искусств или семинар для старшекурсников в колледже здравоохранения, образования и точных наук. Среди его ученых степеней значились антропология, социология и судебная медицина; он по году учился и в медицинском, и в юридическом институтах. В университете Патерсон он разработал курс, который назывался «Социология “преступности” в Америке»: на него записалось аж четыреста человек, пока профессор Кэссити, ошеломленный собственной популярностью, не отменил его вообще.

В Нью-Джерси он был известен как эксперт, выступающий свидетелем обвинения, и постоянный консультант Департамента судебной медицины штата. О нем часто писали в газетах очерки; в «Ньюарк Стар-Леджер» на первой странице даже напечатали его фото с броской подписью: «Скульптор Кайл Кэссити борется с преступностью кончиками пальцев». Скульптуры свои он раздавал направо и налево — частным лицам, музеям и школам. Бесплатно читал лекции по всему штату.

Как ученый, сентиментален он совершенно не был. Знал, что в своем биологическом виде человек мало что собой представляет; самое главное — выживание вида целиком. Но будучи судебно-медицинским экспертом, всегда сосредоточивался на конкретном человеке: на уникальности жертв преступлений и уникальности тех, кто эти преступления совершал. Если есть жертва, значит, есть и преступник или преступники. Все предельно ясно. Как доктор Кайл Кэссити, он работал с останками жертв. Те часто бывали совершенно разложившимися, изувеченными, изломанными, казалось бы, не только воссоздать по ним ничего нельзя, но и идентифицировать их вообще. Однако, работа ему удавалась, и с годами он становился все лучше и лучше. Хорошие головоломки он любил. Такие, которые не мог решить никто, кроме него, Кайла Кэссити. Смутных, безликих, пока безымянных злоумышленников он считал своей дичью, на которую не только мог, но и имел право охотиться.

* * *

А череп… череп! Ну и каша. Кайл никогда не видел настолько перемолотых костей. Сколько же мощных ударов понадобилось, чтобы череп, лицо, живой мозг превратить в эти осколки? Кайл попробовал представить себе: двадцать? тридцать? пятьдесят? Так и кажется, что преступник был в бешенстве. Лучше думать о безумии, чем о холодном методическом расчете, с которым убийца крошит череп жертвы, ее лицо, зубы, чтобы невозможно было потом опознать.

Не осталось, конечно, никаких кончиков пальцев… то есть, отпечатков пальцев. Открытая кожа жертвы, разумеется, давно сгнила на костях. Тело бросили в поле за гравийным карьером у Томс-ривер на юге штата, в получасе езды от Атлантик-сити, где-то в конце весны — начале лета. Кости растащили дикие животные, но бо́льшую часть удалось отыскать и собрать: жертва была примерно пять футов два дюйма ростом, хрупкого телосложения, вес — видимо, 100—110 фунтов. Если судить по волосам, белая.

Еще одна жуткая подробность, которую не стали сообщать прессе: не только череп жертвы превратили в крошево, но, как обнаружил судмедэксперт штата, руки и ноги отсекли от тела при помощи «тупого орудия с острой кромкой», вроде топора.

Читая отчет, Кайл содрогнулся. Господи! Лучше, если расчленение произошло после смерти, а не до.

Вот что странно: убийца потратил столько энергии, пытаясь уничтожить свою жертву, что хватило бы на то, чтобы выкопать глубокую могилу и хорошенько закидать ее камнями и гравием, чтобы тело не нашли никогда. Потому что брошенное тело, конечно, рано или поздно все равно найдут.

Однако жертву свою преступник хоронить не стал. Почему?

«Должно быть, хотел, чтобы нашли. Должно быть, гордился тем, что сделал».

То, что убийца слома, доктор Кэссити восстановит. Сомнений в том, что получится, у него не было. Конечно, каких-то фрагментов кости будет недоставать, но можно компенсировать синтетическими материалами. Как только у него появится достоверный череп, он сможет реконструировать из глины достоверное лицо, а как только оно будет готово, художница, с которой он работал постоянно, цветными карандашами сделает его наброски под разными углами, чтобы следователям было с чем работать. Реконструкцию Кайла Кэссити разошлют по всему штату, распечатают на листовках и повесят в Интернете.

Убийства редко раскрывают, если не удается опознать жертву. В прошлом Кайлу несколько реконструкций удалось, хотя никогда не приходилось работать с таким тяжелым материалом, как сейчас. Случай просто редкий. Однако задача конечна: ему дали фрагменты костей; остается только сложить их вместе.

Когда Кайл начал работать с черепом у себя в лаборатории, в колледже, жертва была мертва уже примерно четыре месяца — лето в южном Нью-Джерси стояло почти тропическое. А в лаборатории Кайл поддерживал температуру около 18˚С. Слушал музыку: «Хорошо темперированный клавир» и «Гольдберг-вариации» Баха в исполнении Гленна Гульда — вот что подходило ему больше всего. Музыка блистательная и точная, быстрая, сверкающая, как водопад, она существовала лишь в настоящем; музыка без чувства, без ассоциаций.

* * *

Волосы! Светло-каштановые, выбеленные солнцем, с легкой рыжиной, по-прежнему слегка волнистые. На месте преступления собрали клочков шесть и все доставили в его лабораторию. Кайл положил их на подоконник, где они хорошо были видны, когда он отрывался от своей крайне сосредоточенной работы с пинцетом и кусочками кости. Самый длинный клок был дюймов семи в длину. Жертва носила длинные волосы, по плечи. Время от времени Кайл протягивал руку и трогал их.

Восемь дней: работа займет больше времени, чем Кайл ожидал. Поскольку работал он раздражающе медленно, допускал гораздо больше мелких ошибок, чем привык делать.

Рука его была тверда, как обычно. Глаза, вооруженные бифокальными линзами, — надежны, как обычно.

Однако не поспоришь: когда Кайл уходил из лаборатории, руки его явно начинали дрожали. А без нещадного флуоресцентного освещения зрение довольно сильно притуплялось.

Об этом он никому не скажет. И никто не заметит. Без сомнения, это пройдет.

К концу второго дня он устал и от Баха, и от Гленна Гульда. Мычание пианиста уже не казалось эксцентричным и стало просто непереносимым. Близость чужих мыслей, будто запах тела, который тебе совершенно не нужен. Он пытался слушать другие компакты — фортепиано, виолончель без аккомпанемента, но потом сдался и работал в тишине. Только тишины, конечно, не было и в помине: шум машин внизу, в Ньюаркском международном аэропорту взлетают и садятся самолеты, в ушах стучит его собственная кровь.

Странно: убийца не похоронил ее.

Странно: настолько сильно ненавидеть другого человека.

Господи, только бы она была мертва до того, как он взял в руки топор…

* * *

— Теперь у тебя есть друг, милая. Кайл — твой друг.

Жертве, по оценкам было где-то между восемнадцатью и тридцатью. Миниатюрная — как прикинули специалисты, сгнившая одежда была тридцать второго размера. Обувь — двадцать четыре, в карьере нашли одну босоножку с открытым носком. Грудная клетка, кости таза — все маленькое.

Бывала ли она беременна, рожала ли — определить невозможно.

Среди разбросанных костей не нашли никаких колец — только пару серебряных сережек, для которых требовалось прокалывать уши. Но уши жертвы исчезли, точно их и не было никогда. Только сережки остались тускло поблескивать.

— Может, он снял с тебя кольца. Должны же были быть у тебя кольца…

У черепа был узкий лоб и немного скошенный подбородок. Скулы — высокие и острые. Это поможет при лепке лица: все-таки характерные черты. Прикус неправильный — верхняя челюсть выступает. Кайл не мог определить, какой у нее был нос — длинный или короткий, вздернутый или с острым кончиком. В набросках они поэкспериментируют с разными носами, прическами, оттенками глаз.

— Ты была хорошенькой? От этого, как правило, все беды.

Волосы мертвой девушки лежали на подоконнике блестящими волнистыми прядями. Кайл протянул руку и потрогал.

* * *

Семейная жизнь: загадка.

Ибо как вообще возможно человеку без склонности к долговременному существованию с кем-то одним, без очевидного таланта к домашней жизни, семье, детям, оставаться женатым — притом, судя по внешним признакам, счастливо — больше четырех десятков лет?

Кайл рассмеялся:

— Да вот случилось как-то.

В этом браке он был отцом троих детей и любил их. Теперь они выросли — несколько отдалились — и вообще уехали из Уэйна, штат Нью-Джерси. Двое старших сами стали родителями.

Ни они сами, ни их мать ничего не знали об их призрачной сводной сестре.

По правде, Кайл и сам о ней не знал. Потерял связь с ее матерью двадцать шесть лет назад.

Его отношения с женой — с Вивиан — никогда не были страстными. Ему ведь требовалась жена, а не любовница. Вычислять, когда они последний раз занимались с ней любовью, хотелось меньше всего на свете: даже когда они только поженились, секс между ними был довольно неуклюж. Вивиан была такой неопытной, мило наивной, робкой — казалось, именно это в ней и привлекало. Любовью они часто занимались в темноте. И оба почти не разговаривали — если Вивиан и пыталась, Кайла это отвлекало. Часто он наблюдал за тем, как она спит, и не хотел будить ее. Только легонько касался ее, гладил ее бессознательное тело, а затем — себя.

Теперь же ему шестьдесят семь. Еще не старый — он это знал. Однако секс в последний раз у него был с женщиной, которую он встретил на Питтсбургской конференции в прошлом апреле; а до этого — с женщиной в три раза моложе его, род занятий неизвестен, возможно — проституткой.

Хотя денег она с него не взяла. Подошла к нему на улице, и спросила, не его ли интервью она смотрела по нью-джерсийскому телевидению. В конце единственного вечера, который они с нею провели, она странным жестом поднесла к губам его руку и поцеловала пальцы — почтительно и самоотреченно.

— Доктор Кэссити, я преклоняюсь перед таким человеком, как вы.

* * *

Все основные кости встали на место: скулы, надбровные дуги, челюсть, подбородок. Они определяли грубые очертания лица. Расстояние между глазами, например. Ширину лба относительно ширины лица на уровне носа, например. Неизменную структуру кости под маской эпидермиса. Кайл уже начинал ее видеть.

Глазницы черепа невозмутимо разглядывали его. Какой бы вопрос Кайл ей ни задал, отвечать пришлось бы ему самому.

* * *

Доктор Кэссити. Он доктор философии, а не медицины. Для его чувствительного слуха в титуле «доктор» всегда звучало легкое злорадство, какая-то насмешка.

Он уже перестал просить своих студентов называть его просто «Кайл». Сейчас он старше, у него репутация, и ни у кого из этих молодых людей язык не повернется обратиться к нему хоть как-то фамильярно. Наверное, им тоже хочется перед ним преклоняться, размышлял он. Хочется возрастной дистанции, пропасти, которую ни за что не перешагнуть.

Доктор Кэссити. У Кайла в семье доктором был только его дед. Харрисбергский терапевт, специализировался в гастроэнтерологии. Это Кайл мальчишкой преклонялся перед дедом и тоже хотел стать врачом: его завораживали книги в дедовом кабинете, массивные медицинские тома, в которых, наверное, можно было найти ответ на любой вопрос. Там были анатомические гравюры и цветные вклейки, являвшие экстраординарные интерьеры человеческих тел. Многие органы были увеличены и воспроизводились в таких ярких красках, что казались влажными на ощупь. Еще там имелись потрясающие фотографии человеческих тел на разных стадиях вскрытия. Когда Кайл тайком листал эти книги и разглядывал картинки, сердце его учащенно билось. Несколько десятков лет спустя в нем по-прежнему иногда шевелился какой-то эротический интерес, болезненно пульсировало в паху, если что-то зримо напоминало ему те запретные медицинские тома в библиотеке давно покойного деда.

С одиннадцати лет Кайл украдкой срисовывал некоторые гравюры и иллюстрации, наложив на них кальку и обводя контуры мягким карандашом. Потом начал рисовать свои фигуры — уже без помощи кальки. Когда очарованность формами брала над ним верх, он понимал, что может достичь поразительного сходства. На уроках рисования его хвалили постоянно. Лучше всего ему удавались наброски углем — он делал их, полузакрыв глаза. И позднее — когда лепил бюсты, фигуры — тоже. Руки его двигались быстро, мяли и переминали глину.

Возникший вдруг «талант» вызывал у него недоумение. Чтобы замаскировать интерес к человеческой фигуре в ее крайностях, Кайл научился лепить и другие скульптуры. Он верил, что скрыть в них этот свой интерес удается.

Впоследствии выяснится, что медицина как таковая ему не нравится. В анатомическом театре ему становилось тошно, тела не возбуждали его. Впервые попав к патологоанатому, он едва не упал в обморок. Фанатическая конкуренция медицинских институтов вызывала у него отвращение — равно как и чуть ли не военная иерархия и дисциплина. Институт он бросил сам, не успев вылететь. Судебно-медицинская экспертиза — ближе этого к человеческому телу он подходить не собирался, но здесь, как он рассказывал журналистам, его задача — собирать воедино, а не разрезать на части.

* * *

Череп был почти готов. Кайлу он казался идеальным — как греческий бюст. Пустые глазницы и носовую впадину кто-нибудь другой счел бы жуткой гадостью, но Кайл видел их заполненными, ибо девушка явила ему всю себя. Греза была мимолетной, но память о ней сохранилась перед его мысленным взором отчетливее, чем все, что он пережил за последнее время в реальной жизни.

Жива ли она, и если да, то где?

Его потерянная дочь. Кайл отвлекся от черепа на мысль о ней — чистой абстракции, даже без имени.

Видел он ее всего два раза — и очень коротко. В то время ее мать — женщина хитрая и эмоционально неустойчивая — еще никак не назвала ее, а если и дала уже ей имя, то не хотела, чтобы его знал Кайл.

— Ей пока не нужно имя. Она моя.

Эта женщина обманывала Кайла. Называла себя Летицией — именем, вероятнее всего, придуманным, о таком мечтают стриптизерши, хотя в ее случае оно могло быть и настоящим. Летиция нашла Кайла Кэссити в колледже — он был видным преподавателем, тридцать девять лет. Предлогом ее визита к нему в кабинет послужило то, что ей нужен был совет: она хотела заняться психологической социальной работой. Утверждала, что поступила на вечернее отделение колледжа — потом оказалось неправдой. Утверждала, что не живет с мужем, «угрожающим» ей, — вот это, вероятно, и было на самом деле.

Кайлу польстило внимание молодой женщины. Ее очевидное влечение к нему. Со временем он стал давать ей деньги. Только наличными, чеком — никогда. И никогда не писал ей, хотя она подсовывала страстные любовные записки под дверь его кабинета, под дворники на ветровом стекле его машины. Он ни разу не ответил. Как человек, знакомый с правом, он знал, что лучше не доверяться собственному почерку. Как и в последние годы не отправлял ни единого электронного письма, не будучи уверенным, что может показать его всему миру.

Полностью Летиции он не доверял никогда, но сексуально она его возбуждала, и ему нравилось ее общество. Она была лет на десять моложе, безрассудная, ненадежная. Не хорошенькая. Но очень сексуальная, соблазнительная. Исчезнув из его жизни — он в этом был уверен, — она встречалась и с другими мужчинами, брала у них деньги. Однако за беременность ее он считал ответственным себя. Она же сказала ему, что ребенок от него, и он ей поверил. Ему не хотелось отворачиваться от Летиции в такое трудное для нее время. Хотя его собственным детям было двенадцать, девять и пять. А Вивиан его любила и, по-видимому, доверяла ему — ей было бы очень больно, узнай она о его романе.

Хотя, вероятно, Вивиан и знала. Что-то знала. Уликой служил нечастой секс с Кайлом, возня в молчании.

Однако в декабре 1976 года Летиция с малюткой неожиданно покинули Уэйн, штат Нью-Джерси. Еще до рождения дочери Летиция начала уходить из жизни своего женатого возлюбленного. Ему пришлось допустить, что она нашла себе другого мужчину, который стал для нее значить больше. Двадцать восемь лет спустя — если она еще жива — Летиция, вероятно и не вспомнит, кто такой Кайл Кэссити.

* * *

— А теперь скажи нам, как тебя зовут, милая.

Через неделю и еще один день кропотливой работы череп был закончен. Все фрагменты встали на места, а вместо недостающих Кайл сделал синтетические, и череп выглядел цельным. Воспрянув духом, он сделал с него отливку и начал лепить на ней из глины лицо. Пальцы работали быстро, точно вспоминая. На этой стадии реконструкции, чтобы отметить прогресс, он ставил себе другие компакты: несколько кантат Баха, Седьмую и Девятую симфонии Бетховена, Марию Каллас в «Тоске».

* * *

В начале октября личность жертвы установили: ее звали Сабрина Джексон, днем она изучала в местном колледже компьютерные технологии, а по вечерам разносила коктейли в баре Истона, штат Пенсильвания. В середине мая ее семья заявила, что она пропала. Во время исчезновения ей было двадцать три года, весила она 115 фунтов, а фотографии до жути походили на рисунки, сделанные Кайлом и его помощницей. В марте она рассталась с человеком, жившим с нею несколько лет, а друзьям сказала, что бросает учебу и «начинает новую жизнь» с каким-то новым другом. Тот якобы занимал «какой-то важный пост» в одном из казино Атлантик-сити. Она собрала чемоданы, закрыла квартиру, а на автоответчике оставила дразняще загадочное послание: «Привет вам! Это Сабрина. Мне, конечно, очень жаль, что я не могу вам ответить, НО МЕНЯ НЕ БУДЕТ В ГОРОДЕ ДО ОСОБОГО УВЕДОМЛЕНИЯ. Не могу обещать, что я вам перезвоню, НО Я БУДУ СТАРАТЬСЯ».

С тех пор о Сабрине Джексон никто ничего не слышал. В Атлантик-сити ее не видели, расспросы детективов в казино ни к чему не привели. В Истоне тоже никто не мог опознать человека, с которым она якобы уехала. В прошлом Сабрина Джексон уже исчезала несколько раз подобным образом, с какими-то мужчинами, поэтому родственники и друзья поначалу сомневались, заявлять ли о ее пропаже. Всегда оставалась надежда, что Сабрина объявится. Однако наброски жертвы с Томс-ривер вне всяких сомнений походили на ее портреты, а серебряные сережки, найденные возле останков, были идентифицированы как ее.

— Сабрина.

Красивое имя. Но красивой женщиной Сабрина Джексон отнюдь не была.

Кайл смотрел на фотоснимки пропавшей женщины — его потрясла ее нечистая кожа. Не бледная, как он представлял себе, а довольно смуглая и жирная. Брови — не мягким изгибом, как он бы их нарисовал, а жестко впечатанные карандашом; контуры мясистого рта еще сильнее подчеркнуты помадой. Но узкий лоб, нос пуговкой и скошенный подбородок были на месте. Волнистые волосы по плечи, блестяще-каштановые, как их Кайл себе и представлял. Стоило перевести взгляд с карандашных набросков на реальную женщину с фотографии, возникал соблазн считать их ее сентиментально идеализированными портретами в молодости; или же думать, что девушки — сестры: одна хорошенькая и женственная, другая — грубее и чувственнее.

Вот что странно, казалось ему: трудно представить, что реконструированный им череп принадлежал этой женщине, Сабрине Джексон, а не той девушке, которую они нарисовали. Жертвой все равно оставалась Сабрина Джексон. Кайла Кэссити поздравили с отличной работой, но он чувствовал, что его обвели вокруг пальца.

Несколько долгих минут он рассматривал девушку на снимках: она улыбалась, кокетничала, смотрела в объектив словно бы лично ради Кайла. Напускная храбрость от незнания того, как мы умрем, как самые наши вычурные позы переживут нас. Слои косметики на нечистом лице Сабрины Джексон старили ее. Она носила дешевую и узкую сексуальную одежду — топы и блузки с вырезом, кожаные мини-юбки, кожаные брюки, сапоги на высоком каблуке. Курила. Чувство юмора, похоже, у нее было — Кайлу это в ней понравилось. Корчила рожи перед камерой. Складывала губы поцелуйчиком. Такая не станет просить у мужчины денег, но если будет предлагать — явно не откажется. И на лице ее заиграет довольная улыбочка, точно это величайший из комплиментов. Бормотнет: «Спасибо!» И купюры быстро сложатся и исчезнут в кармане, и что еще тут говорить о свершившейся сделке?

Череп исчез из лаборатории Кайла. В Истоне, штат Пенсильвания, проведут скромные похороны останков Сабрины Джексон. Теперь, когда стало ясно, что женщина мертва, расследование обстоятельств ее исчезновения наберет темп. Со временем — Кайл в этом не сомневался — последует арест.

Кайл Кэссити! Поздравляем.

Поразительно, как вам удается это делать.

Теперь можно и на покой, а? Уйти, пока на волне?

Обязательной отставки по возрасту университет теперь не требовал. У скульпторов, художников пенсий не бывает. И на власти штата Нью-Джерси он мог работать сколько влезет, поскольку всегда выступал внештатным консультантом, а не служащим, на которого распространялись законы о пенсионном обеспечении. Обо всем этом он думал, но вслух не говорил.

Он перестал слушать новые компакт-диски. И в кабинете, и в лаборатории у него теперь было очень тихо. В голове вдруг забилась какая-то жилка. Разочарование — вот что это! Ибо вовсе не Сабрину Джексон он искал все это время.

* * *

— Офицер. Заходите.

Лицо матери Сабрины Джексон было тугим, как сарделька в синюге. Улыбнулась она с большим трудом, словно больная женщина бодрится, но все равно хочет, чтобы ты знал: она делает это ради тебя. Кайла Кэссити она встретила тусклым, напряженным голосом и потом упорно называла его «офицером», хотя он объяснил, что не работает в полиции, а к ней приехал как частное лицо, лишь помогавшее в расследовании. Составлял композитный портрет ее пропавшей дочери, по которому она и другие родственники смогли ее опознать.

Строго говоря, это, конечно, было неправдой. Кайл рисовал портрет не Сабрины Джексон, а какой-то вымышленной девушки. Он вдохнул жизнь в доверенный ему череп, а не в Сабрину Джексон, о которой ни разу в жизни не слышал. Но такие метафизические тонкости все равно не дошли бы до несчастной миссис Джексон — она смотрела на Кайла так, словно не могла вспомнить, зачем он вообще здесь и кто он такой, хотя он только что ей все объяснил. Офицер истонской полиции в штатском или кто-то из Нью-Джерси?

Кайл осторожно напомнил ей: портрет Сабрины? Который показывали по телевизору, печатали в газетах? В Интернете, по всему миру?

— Да. Это она. Та картинка. — Миссис Джексон говорила медленно, точно каждое слово гравием расцарапывало ей горло. Ее маленькие, жаркие, налитые кровью глаза выглядывали на него из жирных валиков лица с отчаянной настойчивостью. — Когда мы увидели ее по телевизору… мы поняли.

Кайл пробормотал какие-то извинения. На него возлагали ответственность за что-то. Его вытянутая бритая голова никогда еще не казалась такой беззащитной, такой уязвимой. Вены на ней пульсировали от жара.

— Миссис Джексон, мне бы очень хотелось, чтобы все обернулось иначе.

— Она всегда безумства творила — я уж не раз на нее рукой махала, так злилась, что просто ужас, а ей хоть бы хны. Как дикая кошка эта Сабрина. Мы из-за нее одной так переживали всегда, даже от двух ее братьев столько хлопот не было. — Чудно́: миссис Джексон улыбалась. Злилась на дочь, но и гордилась как-то ею. — Хотя в душе́ она была хорошей, офицер. Такая миленькая бывала, если постарается. Вроде как в тот раз на День матери — я злилась, как черт, потому что знала, ну знала же, что ни один из них не позвонит…

Кайла сбивало с толку, что мать мертвой девушки оказалась такой молодой — не больше сорока пяти. Когда-то была миниатюрной, но потом ее разнесло; лицо красное и загрубевшее; в брюках, рубашка в цветочек, на пухлых босых ногах — шлепанцы. А материнское горе на ней — как еще один слой жира. Если уж на то пошло, она могла бы оказаться дочерью Кайла Кэссити.

Так! Похоже, уже весь мир настолько помолодел, что Кайлу Кэссити в дочери годится.

— Мне бы очень хотелось посмотреть фотографии Сабрины, миссис Джексон. Я приехал выразить соболезнования.

— О, у меня их много осталось! Все выложила как раз. Тут все приезжают и хотят на них взглянуть. То есть, не только родственники и ее друзья — вы не поверите, сколько у Сабрины в одной школе друзей было, — но еще с телевидения люди. Из газет. Здесь за последние десять—двенадцать дней столько народу перебывало, офицер, сколько у нас и за всю жизнь не было.

— Мне очень жаль, миссис Джексон. Я не хотел вас беспокоить.

— О нет! Наверное, так надо.

Пока миссис Джексон показывала Кайлу целый водопад снимков, втиснутых в семейный альбом, несколько раз звонил телефон, но пухлая женщина даже не сделала попытки подняться с дивана, чтобы снять трубку. Даже сидя неподвижно, она умудрялась задыхаться и с трудом переводила дух.

— Это все автоответчик запишет. Я им сейчас все время пользуюсь. Понимаете, я теперь уже и не знаю, кто может позвонить. Раньше-то я сразу могла сказать: человек десять на всем белом свете, а если эти проклятые адвокаты, так я просто сразу трубку вешала. А сейчас — кто угодно. Люди звонят и звонят, говорят, что знают, кто этот подонок, который с Сабриной такое сделал, только я говорю им, чтобы в полицию звонили, понимаете? В полицию звоните, не мне. Я же не полиция.

Миссис Джексон говорила очень страстно. От всего ее тела пахло интенсивной, возбужденной эмоцией. Кайл неуверенно придвинулся к ней, чтобы получше рассмотреть фотографии. Некоторые оказались старыми «поляроидами», уже выцветшими. Другие — надломленные, с загнутыми уголками. На старых семейных фотографиях сразу и не скажешь, кто из девочек — Сабрина. Миссис Джексон приходилось на нее показывать. Кайл видел девчонку-сорвиголову, руки в боки, которая нахально ухмылялась в объектив. Даже в детстве у нее была неважная кожа — мучилась она, должно быть, страшно даже при всей своей живости и энергии. На некоторых снимках крупным планом девочка была даже привлекательной — теплой, открытой; она как будто говорила: Эй! Посмотрите на меня! Полюбите же меня! Ему хотелось ее полюбить. Ему не хотелось в ней разочароваться. Миссис Джексон тяжело вздохнула:

— Люди говорили, что эти портреты ваши — точь-в-точь Сабрина, по ним-то они ее и узнали, и я могу их понять, но все не совсем так. Если вы мать, вы же совсем другое видите. Сабрина никогда красавицей не была, как на рисунках этих, она б если их увидела, то хохотала бы, как сумасшедшая. Как если б кто-то взял ее лицо и все перекроил, как в косметической хирургии, понимаете? Сабрине-то знаете чего хотелось? Она полушутя говорила, но серьезно… этот, как его… «силиконовый подбородок». Протез, что ли…

Миссис Джексон сокрушенно погладила свой, такой же скошенный, как у дочери. Кайл сказал, как бы в утешение:

— Сабрина была очень симпатичной. Никакой косметической хирургии ей не требовалось. Девочки постоянно про это говорят. У меня у самого дочь, и когда она росла… Такое просто нельзя всерьез принимать.

— Это правда, офицер. Нельзя.

— У Сабрины был характер. Это сразу видно, миссис Джексон, по всем этим снимкам.

— Ох господи. Вот уж был так уж был.

Миссис Джексон поморщилась, будто среди разбросанных альбомных снимков наткнулась пальцем на что-то острое.

Еще какое-то время они перебирали снимки. Кайл предполагал, что убитая горем мать видит свою дочь как бы заново, живую — глазами незнакомого человека. Он даже себе самому не смог бы ответить, почему эти фотографии кажутся ему настолько важными. Визит сюда он планировал много дней, собирая в кулак все свое мужество перед тем, как позвонить миссис Джексон.

Показывая тонированную матовую выпускную фотографию Сабрины — та стояла в белой шапочке и мантии, шутливо грозя кому-то пальцем и ухмыляясь в объектив, — миссис Джексон говорила:

— Для нее старшие классы — самое счастливое время было. Сабрина такой… такой популярной была. Не нужно ей сразу в колледж было идти, так жива бы сейчас была. — Неожиданно настроение у миссис Джексон изменилось, и она запричитала: — Вы просто не поверите! Люди про Сабрину такие ужасы болтают. Казалось бы — ее старые друзья, учителя в школе, а зовут ее «дикой», «непредсказуемой». Как будто моя дочь только и делала, что по барам ошивалась. Да с женатыми мужчинами гуляла. — Лицо миссис Джексон еще сильнее побагровело от негодования. Подмышками проступили полумесяцы пота. Задыхаясь, она продолжала: — Если бы полиция нас в покое оставила, наверное, было бы лучше. Мы заявили про нее в мае. И все лето у нас только и спрашивали: «Ну, где Сабрина? Куда на этот раз сбежала?» Мы даже собрались, да в Атлантик-сити съездии, поспрашивали там, да только ее никто не видел — город же большой, люди постоянно туда-сюда ездят, а полиция так и вообще сказала: «Ваша дочь — взрослый человек», и прочую ахинею, как будто Сабрина сама вдруг решила исчезнуть. Они ее пленку послушали и так решили. Даже дело о «пропаже без вести» заводить не стали. Вот мы и стали думать, что Сабрина, наверное, с тем своим другом путешествует. Слухи ходили, что у человека этого денег — что у Доналда Трампа. На высокие ставки играет. Им могло в Атлантик-сити надоесть, и они бы в Лас-Вегас уехали. Или в Мексику на машине. Сабрина всегда говорила, как ей Мексику хочется посмотреть. А теперь… теперь вот уже всё…

Миссис Джексон захлопнула альбом — неловко, несколько снимков выпорхнуло на пол.

— Видите, офицер, может, все так бы и осталось, как шло. Сидели бы и ждали: вот-вот Сабрина наша объявится. А такие, как вы, ходят тут, вынюхивают, «расследуют», печатают в газетах всякие ужасы про мою дочь, я даже не понимаю, зачем сейчас на вас время трачу, да и кто вы вообще такой.

Кайла этот монолог застал врасплох. Миссис Джексон вдруг обернулась совершенной фурией.

— Я… простите, мне только хотелось…

— Так вот — не нужно нам ваше сочувствие. Сочувствие ваше проклятое нам ни к чему, мистер. Катитесь в свой Нью-Джерси, или откуда вы там еще, к чертовой матери, взялись, чтобы тут в жизнь к моей дочери влазить.

Глаза у миссис Джексон наполнились слезами, зрачки расширились. Она обвиняла его в чем-то. Казалось, до кожи на ее лице невозможно было дотронуться и не обжечься. Кайл был уверен. Что она не пьяна, иначе от нее бы пахло, но она могла наглотаться каких-то наркотиков. Метамфетамин в кристаллах — в таких богом забытых дырах Пенсильвании, как Истон, это популярно. Кайл даже возмутился:

— Но миссис Джексон, вам и вашей семье же хотелось знать, разве нет? То есть, что произошло с вашей дочерью… — Он неловко умолк, не зная, как продолжить. А зачем им это знать? Ему бы самому на их месте хотелось?

С убийственным сарказмом миссис Джексон произнесла:

— Ох, ну конечно. Расскажите же мне все, офицер. Вы все ответы знаете.

Она тяжело поднялась на ноги. Ее незваному гостю пора уходить.

Кайл осмелился вытащить бумажник. Унизительно, но он решил во что бы то ни стало сохранить самообладание.

— Миссис Джексон, не мог бы я чем-то помочь? С расходами на похороны, я имею в виду?

Маленькая женщина с горячностью ответила:

— Не нужна нам ничья благотворительность! Мы и сами прекрасно справляемся.

— Это просто… в знак моей симпатии.

Миссис Джексон надменно отвернулась от суетливых пальцев Кайла, обмахивая лицо телепрограммой. Кайл вытащил из бумажника купюры — по пятьдесят, по сто долларов, — аккуратно и скромно перегнул их и положил на край стола.

По-прежнему негодующая миссис Джексон не стала его благодарить. Даже до дверей проводить его не потрудилась.

* * *

Где это он? Квартал убогих домишек в деревянных каркасах, с рядами террас. Северная окраина Истона, штат Пенсильвания. Середина дня: пить еще слишком рано. Кайл ехал по разбитой дороге, не очень понимая, куда. Нужно перебраться на ту сторону реки, а оттуда уже начнется шоссе на юг… В «7-11» он купил упаковку крепкого темного эля, въехал в заросший сорняками тупичок между кладбищем и съездом с трассы и открыл первую. Эль был как лед — даже лоб заломило, довольно приятно. Яркий и шумливый октябрьский денек, по остекленело-синему небу вприпрыжку несутся облака. Над силуэтами города — дымка оттенка табачной слюны. Разумеется, Кайл знает, где он, но это не так важно, как что-то другое, нечто решающее, к чему он пришел, — вот только припомнить, что же именно он решил, пока не получалось. Если не считать того, что он помнил — это важно. Если не считать того, что в молодости многие, казалось бы, важные вещи оказывались неважными, или не такими важными. Мимо на велосипеде проехала девчонка лет четырнадцати, за спиной по ветру летел хвост волос. В узких джинсах, с рюкзаком. Его она не заметила, точно он, вместе с машиной, в которой сидел, был невидим. Он проследил за ней глазами. Проследил, как споро она крутит педали — все дальше от него. Такая тоска, такая любовь залили ему сердце. Он следил, как девчонка исчезает вдалеке, и поглаживал бьющуюся жилку под самой линией подбородка.


Leave a comment

Filed under men@work

soldierlings

Little Soldiers: An American Boy, a Chinese School, and the Global Race to AchieveLittle Soldiers: An American Boy, a Chinese School, and the Global Race to Achieve by Lenora Chu
My rating: 5 of 5 stars

благодаря Шаши, я читаю всякую занимательную публицистику, которую иначе бы не прочел. так и тут: это прекрасный развлекательный документальный роман о системе народного образования Китая. роман – потому что Ленора Чу не просто проводит исследования, собирает данные и изучает, и даже не просто описывает собственный опыт – она создает уморительные и запоминающиеся характеры, воссоздает нелепейшие ситуации и даже иногда язвит. в общем, это смешно, жутковато и крайне познавательно, особенно если учитывать, что система образования Китая изначально сдиралась с советской, а теперь адаптируется. что же касается самой фактуры и опыта, то мы, пережившие несколько лет советского детского сада, 10 лет советской школы и еще лет пять советского высшего образования, на это можем ответить только одно: “подумаешь, напугали ежа голой жопой”, – это Леноре, выросшей в Штатах, какие-то вещи кажутся дикими, а мы в этом жили. и выжили вообще-то, хоть и с разной степенью успешности.

короче, сдали это вчера “Синдбаду”, выйдет когда-нибудь


ну и гениальная песня в тему – в не менее гениальной интерпретации:

Leave a comment

Filed under men@work

Carol Kilgore

а про этот рассказ я вообще забыл. но он есть

Кэрол Килгор
МИССИЯ

Сестра Мария-Тереза спешила по пыльному булыжнику пласы. Длинная юбка ее старомодного облачения путалась у нее в ногах, апостольник прикрывал голову от жесткого солнца Нью-Мексико. Еще несколько ярдов — и она вернется в миссию Сан-Карлос. Ни одной проклятой минутой больше. Ей совсем не хотелось выходить наружу, да отец Торреон настоял: она должна пойти и пообщаться с селянами. Они ему, видите ли, не нравятся.

Она промчалась по дорожке и захлопнула за собой тяжелые двустворчатые двери. Только за толстыми саманными стенами удалось хорошенько отдышаться. За ней — никого. Всегда проверяй, что за спиной.

По грубым каменным плитам загрохотали шаги отца Торреона.

— Это вы, сестра?

— Да. — Она оттолкнулась от двери, у которой переводила дух, и двинулась на голос. Тот доносился из-за алтаря, и в мозгу у нее промелькнула мысль: вот уж кто идеально подходит для такого задания. Мигель Торреон — вылитый испанский монах XVII века.

Они встретились в сумрачном приделе. Свечи отбрасывали на его лицо жутковатые блики и тени.

— Что происходит, к чертовой матери? — спросил он. Одна рука у него оставалась за спиной.

Сестра Мария-Тереза с грохотом опустила пакет покупок на пол.

— Я устала быть у вас на посылках. Когда захочется тортилий в следующий раз, сами пойдете.

— Я не об этом. А об этом.

Он вытянул руку вперед. На ладони лежал ее карманный компьютер, через который она связывалась с Джереми Пэтчем, ее контролером. Должно быть, забыла в ванной. Нет. Она точно помнила, что сунула его в сумку перед тем, как выйти на пласу.

— Как вы смеете рыться в моих вещах! — Мария-Тереза сдержалась — хватит упреков. Всегда атакуй. Никогда не защищайся.

— Это секретная операция. Никакой электроники, кроме той, за которой слежу я. Хадсон вас предупреждал.

Помимо того, что Мигель хороший оперативник, он еще и гик. Ее КПК защищен паролем, а послания Пэтча еще и закодированы, но велика вероятность, что Мигель нарыл себе доступ.

— А вас это не касается.

Он шваркнул КПК об пол.

— Ответ неверен. В мои обязанности входит обеспечение успешного выполнения этого задания. Я не знаю, кто вы, но не позволю вам вмешиваться.

И он выхватил свой «глок».

— Мигель, уберите пистолет.

— Повернитесь, Каллахан. Руки на стену, ноги на ширину плеч.

Она совсем не рассчитывала, что Мигель будет представлять собой проблему. Это значит одно: у нее нет шансов выполнить свою миссию, как планировалось. Если она останется в живых, Пэтч ее вытащит, как только узнает — вернее, не узнает, поскольку доложить она уже не сможет: Мигель уничтожил ее КПК. Расследование может выявить в ее прикрытии болтающиеся концы, а Пэтч так рисковать не станет. То, что Мигель скурвился, тоже облегчало ей работу. У нее имелись инструкции на этот счет. Никогда не ставь под угрозу свою крышу.

— Я сказал, повернитесь. Хадсон может поделиться со мной большей долей прибыли, когда узнает, что я спас его от вас… сестра.

И Мигель повел стволом пистолета на стену.

В тот же миг Мария-Тереза выбила оружие из его руки: глазами он следовал за стволом, а потому не заметил, как она сделала обманный маневр с другой стороны. Может, он, конечно, и гений электроники, но теперь они вышли на ее территорию. Она прошептала ему на ухо:

— Извините, Мигель, — а потом сломала ему шею.

Половой тряпкой она подобрала «глок» Мигеля и сунула его обратно в кобуру, которую отец носил на спине. Потом зашла к нему в келью и нашла сотовый телефон. Нажала на кнопку «повторный набор», надеясь, что последним он звонил Хадсону — то есть руководителю секции Управления по борьбе с наркотиками Уильяму Ли Хадсону. Трубку сняли после первого звонка.

— Хадсон.

Она выпустила скопившийся в легких воздух и подпустила в голос паники. Так ложь будет звучать убедительнее.

— Агент Хадсон, тут Мигель… Он мертв.

— Мертв? Вы уверены?

— Да.

— Что произошло? Вы в опасности?

— Нет. Несчастный случай.

— Какой еще несчастный случай?

— Он стоял на старом табурете и менял перегоревшую лампочку. Ножка подломилась. Он упал. У него сломана шея.

Билли Ли Хадсон молчал несколько секунд.

— Вам придется взять на себя его часть задания. Это неизбежно. Перезвоните на этот номер, когда приступите к выполнению. А тем временем отыщите карты Торреона. В пустыне есть место под названием Рока-дель-Оро. Будьте там завтра в шесть утра. Мы вывезем тело Мигеля. Никто об этом знать не должен.

— Понимаю.

Еще б она не понимала. Мигеля похоронят со всеми почестями.

А насчет ее самой у Хадсона другие планы. После того, как его люди ею натешатся, выпотрошенное тело достанется стервятникам.

* * *

Триш Каллахан могла отличить хорошее по внешнему виду. А то, что она видела теперь сквозь темные очки, было поистине хорошо. Высокий, тощий — она мерила его взглядом от самой земли, пока он приближался. Сапоги, хорошо подогнанные штаны, широкие плечи туго обтянуты рубашкой. Ковбойская шляпа не прятала копну медового цвета волос, спадавших на лоб. Самым плохим в нем была семиконечная шерифская звезда, пришпиленная над левым карманом.

— Утро, мэм. Что у нас тут — проблема?

Он сдвинул шляпу на затылок, и Триш хорошенько заглянула в его синие глаза — как раз такие ей нравились: насмешливые, с чуточкой плотской страсти для полноты картины. Но сейчас помощник шерифа — последнее, что ей требуется.

Триш стояла у своего «эксплорера». Находилась она посреди пустыни в юго-западной части штата Нью-Мексико, по другую сторону горного хребта от деревушки Сан-Карлос и всего в нескольких милях от мексиканской границы. Кроме очков, на голове у нее был парик брюнетки, спускавшийся до лопаток. В нем жарче, чем в проклятом апостольнике: по затылку у нее ручьями тек пот. Прокладки под нижней губой и щеками меняли форму ее рта и лица, а грима она наляпала на себя столько, что хватило бы десятку шлюх в субботу вечером. Ожидай неожиданного.

Она одарила помощника шерифа улыбкой настолько лучезарной, насколько позволяли прокладки.

— Нет. Никаких проблем.

Помощник улыбнулся ей в ответ — ленив, оценивающе. Ч-черт, а он сексапильный.

— Не очень подходящее тут местечко для одинокой девушки. Тут, знаете ли, головорезов много бродит. Даже пограничники их стороной обходят. — Ленивая ухмылка испарилась, он перешел к делу. — Ждете кого-то?

— О нет, ничего подобного. Фотограф. — Она протянула камеру, болтавшуюся на шее. Ожидай лучшего, готовься к худшему.

Он обвел рукой голый пейзаж.

— Вот это — снимать? — Явно не поверил.

— Из вот такого и делают настенные календари. — Она хмыкнула. Ну, не вполне ложь, по крайней мере. Триш много чего знала о фотографии, просто у нее работа другая. — Рано утром свет идеальный.

— Ну что ж, мэм, я пренебрег бы своими обязанностями, если бы не остался охранять вас, пока вы работаете. Продолжайте, пожалуйста. — Он оперся на дверцу машины, скрестил ноги в сапогах и надвинул шляпу на глаза.

— Как угодно, — ответила Триш. Смеется он, что ли? Да он самого себя от гремучки не защитит, он же спит на ходу. От него нужно избавиться, пока не прибыл Билли Ли. И пока не завонялся труп Мигеля. Мигеля Торреона, который мертвым лежал под одеялом на заднем сиденье ее «эксплорера».

Триш навела камеру на дальние горы и покрепче уперлась в задний борт. Стекла машины тонированные, но все равно лучше, если помощник не слишком будет совать туда нос. Она дощелкала пленку, вставила другую и сменила объектив. Теперь она снимала цветущую юкку у самой дороги.

И замерла. Издалека донесся дыг-дыг-дыг подлетающего вертолета. В тишине пустыни все звуки гораздо отчетливее. Черт.

Триш подошла к шерифу.

— Простите, мне нужно открыть эту дверцу.

Он оттолкнулся от машины.

— Конечно. Ну что, почти закончили, нет?

— Смотрите! — И Триш показала куда-то поверх капота. А когда он повернулся, рубанула его по шее — как учили. Помощник рухнул наземь без единого звука. Сосредоточься, вдохни, бей.

Вертушка села футах в пятидесяти от нее, и лопасти замедлились до мягкого жужжания. Винт не успел замереть — из кабины выпрыгнул Билли Ли Хадсон и пошел к ней, даже не пригибаясь. Триш поглубже вдохнула и протянула ему руку.

— Кончайте с церемониями. — Руку Хадсон проигнорировал. — Где Торреон? И что тут у вас вообще происходит, к чертовой матери? — Он бросил взгляд на распростертого помощника шерифа.

— Мигель на заднем сиденье, под одеялом. Помощник появился уже после того, как я сюда приехала.

— Он за вами следил?

— Нет. Подъехал с другой стороны.

К ним рысцой подбежал пилот, и Хадсон сказал ему:

— Помоги мне вытащить его сзади и погрузить. — А повернувшись к Триш, добавил: — Помощник — ваш. Разбирайтесь сами, только не звоните мне, если нужно будет вносить залог. Заканчивайте задание. Все должно состояться сегодня вечером, максимум завтра. Упакуйте все, включая ноутбук Торреона. Я́витесь ко мне в кабинет утром, когда все закончится.

Через несколько минут вертолет скрылся из виду.

Из кофра Триш вытащила ампулу и сунула ере помощнику шерифа под нос. Набрала в грудь побольше воздуху, выдыхать не стала, большим пальцем открыла сосудик, медленно досчитала до пяти и захлопнула крышку. Новый вдох она сделала, только отойдя подальше.

В ампуле содержалась смесь химикатов, которая при испарении лишала человека сознания и памяти — о последних событиях, по крайней мере. Помощника шерифа смесь отключила настолько, что Триш успеет доставить его в Сан-Карлос. Она втащила вялое тело на заднее сиденье «эксплорера».

Мигель Торреон не оставил ей другого выхода, но убивать помощника шерифа — вовсе ни к чему. Во всяком случае — пока. К тому же, он слишком сексапилен, чтобы оставлять стервятникам. Никогда не подвергай миссию риску.

* * *

В Миссии Триш уложила помощника шерифа на кровать Мигеля Торреона, и только потом зашла в собственную келью. Сняла парик и слой грима, надела старомодное облачение монахини вместе с апостольником, а также вставила карие контактные линзы, которые и превращали ее в сестру Марию-Терезу. Вернувшись к помощнику, она увидела, как его голова уже перекатывается на подушке из стороны в стороны. Он облизывал губы и что-то неразборчиво бормотал.

Она погладила его по волосам, откинула их со лба. Шелковистые — от прикосновения у нее в животе что-то глубоко затрепетало.

— Все будет хорошо, сын мой.

Глаза его распахнулись, смятение еще туманило их. Ну и наркотик, конечно.

— Сестра?

Триш кивнула:

— Да?

— Где я?

— В Миссии Сан-Карлос.

— Отец Торреон здесь?

— Нет. Его нет со вчерашнего дня. — И это правда. Просто они по-разному определяют «нет».

— Как я сюда попал?

— Вас привезла молодая женщина. Не очень давно. Сказала, что нашла вас в пустыне.

Помощник шерифа с усилием приподнялся, и Триш положила руки ему на плечи.

— Полежите спокойно еще несколько минут. Вам нужно прийти в себя.

— Мне нужно позвонить.

— В Миссии нет телефонной линии. Вот, попейте. Нужно набраться сил. Вы знаете, что с вами произошло? — Важный вопрос. Жизнь или смерть? Она поднесла к его губам стакан.

Помощник шерифа покачал головой, сделал глоток. Потом оттолкнул стакан.

— Это не вода.

— Конечно. Это лимонный сок. — Она шевельнула рукой, чтобы он увидел в жидкости ломтик лимона. Вкус напитка менял, разумеется, не только он, но понять это помощник шерифа не успеет — заснет опять, по меньшей мере, на сутки. Иногда Триш чувствовала себя фармацевтом из преисподней.

* * *

Триш скинула тяжелое облачение и осталась в лиловых шортиках и топе на бретельках — наряде, в котором она ездила на встречу с Хадсоном. Карие линзы она тоже извлекла, затем хорошенько взбила короткие рыжие волосы и сунула ноги в сандалии.

Накануне вечером она упаковала почти все — остались только парик, облачение монахини и громоздкие башмаки. Их она тоже запихала в спортивную сумку и проверила: ничего не забыла? Ноутбук, сотовый телефон и также остальные вещи Мигеля уже были в «эксплорере».

Триш заглянула к помощнику шерифа и улыбнулась: тот тихонько похрапывал. Сон невинного младенца. Она прихватила стакан, ломтик лимона и все остальное. Не оставляй никаких следов своего присутствия.

* * *

Триш ехала на восток, к Эль-Пасо, слушала по радио какой-то мексиканский рок и прикидывала план дальнейших действий.

Агент УБН Мигель Торреон уже несколько месяцев служил священником в исторической миссии Сан-Карлос недалеко от мексиканской границы, когда в операцию ввели Триш. Он не обрадовался. Его заданием было отслеживать наркотрафик из Мексики в этом захолустье — по дорогам, не нанесенным ни на одну карту. Ее заданием — нечто сложнее. Гораздо сложнее.

За два месяца до приезда сюда Триш явилась к Уильяму Ли Хадсону в Центр сбора информации Эль-Пасо. Подтвердить ее подозрения не составило труа. Как руководитель секции УБН, Хадсон имел доступ к разведданным о перемещении наркотиков. Конфискованные объемы были значительно меньше ожидаемых поставок из-за границы. Хадсон пользовался служебным положением и влиянием, чтобы снимать сливки с каждой партии и продавать наркотики самостоятельно.

Перед тем, как предстать перед Хадсоном в Эль-Пасо, Триш отследила несколько крупных оффшорных банковских счетов, открытых на его имя на Каймановых островах. Переводы с них производились на счета судей и выборных лиц по обе стороны границы. Однако ей не удалось оценить весь размах деятельности Хадсона. О его аресте и передаче дела в суд не могло быть и речи. Взятки всем — от последнего крестьянина до самой большой шишки — были слишком велики.

Триш провела всю необходимую подготовительную работу. Но задание выполнить не успела — Хадсон приказал ей надеть монашеское облачение и присоединиться к Мигелю Торреону в миссии Сан-Карлос. В ее задачу входило добиться расположения селян и определить, кто из них имеет отношение к контрабанде наркотиков.

Все местные жители в каком-то смысле были родственниками. И у всех имелась родня по другую сторону мексиканской границы. Лишние деньги означали, что их семьи не будут голодать. Более того: если они не захотят участвовать в траффике, их могут запросто убить. По приказу «Эль Хефе» — Хадсона.

О своих изысканиях Триш докладывала Хадсону, опуская любую информацию об «Эль Хефе», но Хадсон настаивал, чтобы она продолжала работу, — говорил, что выведет их с Мигелем из операции одновременно. Мигель дожидался очередного каравана — предположительно, самого крупного. УБН, пограничники и таможенники стояли в полной боевой готовности. Триш подозревала, что в образовавшейся свалке их с Мигелем просто прикончат.

Но вчера все изменилось.

В приемнике возник голос радиоведущего — он затараторил по-испански о чудесах кока-колы. Триш нажала на кнопку.

* * *

Машину она поставила на небольшой площади недалеко от штаб-квартиры ЦСИ в Эль-Пасо. В такое время дня людей поблизости не было — в скверик федеральные служащие любили ходить только в обеденный перерыв. На сотовом телефоне Мигеля Триш нажала кнопку повторного набора.

— Хадсон.

— Рока-дель-Оро ждет на Першинг-пласе.

Она дала отбой. Вышла из «эксплорера» и направилась к своему джипу, запаркованному в соседнем переулке. На тонкости времени не осталось.

Через несколько минут к «эксплореру» подбежал Хадсон. Обошел машину, открыл задний борт. Захлопнул его, подошел к водительской двери, забрался внутрь. Триш вдавила кнопку дистанционного управления. Взрыв был оглушителен.

— Прощай, Билли Ли. Миру будет не хватать еще одного мерзавца.

Триш задним ходом выехала из переулка и направилась на запад. Она вовсе не планировала заниматься такой работой. Все началось лет пять назад, когда Джереми Пэтч выдернул ее из группы подготовки ФБР за неделю до выпускных экзаменов. Через несколько месяцев дополнительных тренировок Триш побывала во всех секретных и не очень секретных бюро, агентствах и организациях правительства США, как гражданских, так и военных. Подчинялась она только Пэтчу.

Ее вызывали, когда ситуация окончательно скисала и становилась некрасивой. Ее работа — сдерживать, контролировать ущерб. А также — обеспечивать, чтобы злоумышленник оплачивал злоупотребление системой сполна. Триш полагала, что есть и другие специалисты, выполняющие те же функции, но она с ними ни разу не встречалась. Распознавай, подтверждай, устраняй.

Триш Каллахан работала долларами налогоплательщиков. Вот только рядовой налогоплательщик понятия не имел о том, что она вообще существует. Обычно у нее все получалось. Если не получалось, история попадала в прессу. Иногда, правда, она попадала в прессу, даже если у Триш все получалось, как в случае с Хадсоном, но она старалась этого избегать.

* * *

На следующее утро, спозаранку, Триш подъехала к Миссии Сан-Карлос. Из сумки она достала небольшой контейнер, вставила зеленые контактные линзы, взбила прическу и вылезла из джипа. Ей навстречу шел один из селян — Луис Сандоваль, знавший ее лишь как сестру Марию-Терезу. Триш смело шагнула ему навстречу и улыбнулась:

— Доброе утро. Не подскажете, в эту старую миссию пускают посетителей?

Си, сеньорита. Это можно. Просто заходите. — Селянин почтительно тронул поля ветхой соломенной шляпы и пошаркал дальше. Не узнал.

Триш прошла по плитам дорожки и открыла старую дубовую дверь. В комнате Мигеля на кровати по-прежнему спал помощник шерифа. Правда, он уже перевернулся на другой бок, и Триш поняла, что скоро он придет в себя. Она чем-то громыхнула и дождалась, когда он откроет глаза. Ждать пришлось недолго. Глаза были оставались такими же синими, какими она их помнила.

Один день Пэтч может и подождать. У нее уже давно не было отпуска. Она улыбнулась шерифу.

— Привет, меня зовут Триш. А вас как?


Leave a comment

Filed under men@work

Shane Tourtellotte–Spoilers

еще из архивов. рассказ 2002 года

Шейн Туртеллотт
ОБЛОМЩИКИ

— Через три года в каждом американском кинотеатре будет стоять блокиратор памяти. То есть, в тех, которые еще останутся открытыми.

Эл Йост сощурившись посмотрел на посетителя. Мистер Родерик был молод, высок, светловолос и симпатичен — идеальный брикетированный голливудский продукт. В его сиянии Эл только острее ощущал собственные недостатки: а коммивояжеру, обещающему удовлетворить все его потребности, только это и нужно.

— Вы и ваши люди делаете слишком много допущений, мистер Родерик.

— Зовите меня Джимом, прошу вас.

Только если прекратишь так скалиться.

— А чего ради людям забывать фильм еще до того, как они его посмотрели?

— Поскольку большинство уже узнали о нем слишком много, еще не войдя в ваш кинотеатр. За этим проследили механизмы рекламы. Позвольте?

Родерик протянул руку к папке с этикеткой «Каледонская Безделица — будущие премьеры», лежавшей около компьютера. Эл кивнул, немедленно пожалев, что вовремя не перенес все свои бумаги в карманный органайзер.

— Посмотрите на летние премьеры, Эл. Я готов поспорить, что вы уже знаете наизусть сюжеты всех блокбастеров. — Он перелистнул страницы. — «Бесконечное отражение» — наверняка. «Последний раз». «Штурмовая группа 2». О, вот и «Зверье!». А кто уже теперь не знает, о чем будет «Эпизод VII»?

— Вы не того человека спрашиваете, — сказал Эл, забирая папку из рук Родерика. — Я — владелец и управляющий кинотеатром. Я просто пытаюсь остаться в своем бизнесе на плаву.

— В том-то все и дело. В кино сейчас все хотят остаться на плаву. Студии гоняются за клиентами, бомбардируя их трейлерами по телевизору, документалками «Как снималось…», рекламными вебсайтами. А чего не выдают продюсеры и студии, Интернет все равно раскапывает, нравится это им или нет.

Эл пожал плечами.

— Люди могут и не ходить на такие сайты и не смотреть телевизор.

Родерик качнул головой.

— У нас — информационное общество. Люди пользуются этими трейлерами, чтобы понять, что стоит посмотреть. Затем их и снимают. Но пропадает спонтанность, свежесть восприятия. К тому времени, как публика приходит к вам, аппетит у нее уже перебит самыми смачными эпизодами, попавшими в рекламу, показанными в программе «Весь Голливуд» или растащенными на сгружаемые клипы. Некоторые уже так насмотрелись, что в кино можно и не ходить.

— Трейлеры, конечно, можно и обрезать… — Но не успел Эл закончить свою мысль, как взгляд его упал на афишу «Кинг-Конга» в рамочке на стене за спиной Родерика — когда это был чуть ли не последний писк рекламной моды. — …Но тогда клиенты уйдут к более агрессивным прокатчикам, — задумчиво закончил он.

Родерик просиял:

— Вот именно! Из этой гонки нет выхода, но мы можем избежать ее дурного влияния на зрителей при помощи блокиратора памяти. — Он вскочил на ноги и замахал руками. — Рекламные кампании приводят их сюда, но не успевают они войти в зал, как наша машинка подавляет их предзнание фильма. Они принимают обоснованное решение сходить в кино, но сам фильм смотрят совершенно свежим взглядом… Кинотеатры уже повысили уровень обслуживания. Чтобы привлечь больше зрителей: широкие экраны, звуковые системы, цифровые проекторы. У нас принцип тот же самый, но масштаб — гораздо шире всех этих полумер. Наше нововведение — то, что необходимо кинематографу, чтобы в залы вернулась публика.

Он стоял, широко ухмыляясь, и ждал реакции Эла. Тот медленно отодвинул от стола кресло.

— Ладно, Джим. Излагайте. — Голос его остался безразличным и скептическим намеренно.

Родерик перешел к макету кинотеатра, отмечая лучшие места для установки устройства. Он перечислял масштабы и емкость, требования к установке и меры безопасности. Подготовился он что надо. Если бы все было отрепетировано чуточку меньше, Эла бы это убедило чуточку больше.

— Я об этом очень серьезно подумаю, — сказал он, едва Родерик закрыл рот. — Инвестиция довольно значительная.

— И притом — великолепная. Вы можете установить все еще до начала летнего сезона.

Эл посмотрел через стеклянную дверь на до сих пор падавший снаружи снежок.

— Все зависит от того, что считать началом лета, Джим. Я-то помню, когда оно начинается.

Родерик хохотнул:

— Могу себе представить. Впрочем, залихорадило летние сезоны задолго до меня. — Он решил не замечать, как застыла улыбка на лице Эла. — Впрочем, спасибо, что предупредили, Эл. Я уже побывал в кинотеатре Вест-Медоу и в элмфордском «Одеоне 8». Там меня приняли очень положительно. А в бартонском синеплексе я должен быть через час. Вам же не захочется запрыгивать на борт последним, правда? Особенно если учесть, какая драка обычно бывает из-за премьер?

— Я понимаю. — Эл пожал протянутую руку и постарался удержать на лице дружелюбную улыбку. Сегодня вечером он наверняка изучит эту штуку вдоль и поперек.

* * *

После закрытия «Безделицы» Эл вернулся домой и час просидел за компьютером. Он обнаружил несколько сайтов, на которых описывалась наведенная нервная ингибиция, и понял достаточно, чтобы убедиться: процесс — не туфта и не гипноз, а реальная вещь, происходящая в мозгу. Помимо этого, от научного жаргона у него разболелась голова.

Он улегся, не потревожив Элен, и поставил будильник на час раньше обычного. Утром ему потребуется время — нужно будет обзвонить кое-кого и узнать, достаточно ли эта штуковина безопасна.

Позвонил он как своему семейному терапевту, так и невропатологу, которому три года назад сдавал анализы, когда на него начала накатывать дурнота. Обычный врач сказал, что да — неврология уже достигла такой ступени развития, процесс действительно работает и это безопасно. Невропатолог повторил то же самое, только слов произнес гораздо больше.

Элу хотелось узнать что-то еще, однако была суббота, а это означало — дневные сеансы. Он пришел на работу за тридцать минут до самого дисциплинированного своего работника, за два часа до первого сеанса. Требовалось хорошенько все обдумать.

Он прошел в зал на втором сеансе «Ветров в долине» — наконец-то вышедшего в широкий прокат соискателя Оскара. Эл старался смотреть все новые фильмы — не столько из личного интереса, сколько чтобы проверить реакцию зрителей, оценить мощь сарафанного радио: насколько сильно публика сама будет хвалить фильм, столько картина и будет привлекать зрителей в его кинотеатр. «Ветры», похоже, задержатся надолго — хоть и на умеренном уровне.

Что именно расскажут все эти люди своим домашним и друзьям, чтобы тем тоже захотелось сюда прийти? Ведь жалко растаскивать по ниточкам такой туго закрученный сюжет, пока никто еще не может оценить его целиком. Анализ лучше оставить досужим кинокритикам лет через двадцать.

Или его преподавателям по истории кино. Он мысленно представил, как они морщатся от того, как насыщенность нынешних средств массовой информации портит чистоту киноискусства. Пора спросить, что они обо всем этом думают.

Элу пришло в голову, что если ему нужен совет — даже если он уже знает, каким тот будет, — подсознательно он уже движется в нужном направлении. Но возможно, его ожидает сюрприз.

* * *

Сюрприз и ожидал — хоть и не очень приятный. Из четверых своих преподавателей по кино в Клермонтском университете двое умерли, а третий ушел на пенсию и теперь был серьезно болен. А Элу сначала казалось, что тридцать лет — не так уж много.

Его свободное воскресное утро быстро заканчивалось, и он нехотя набрал номер Армана Данфи — последнего в его списке. Лающий голос за три десятилетия сел и осип, но у Эла все равно по спине пробежал холодок узнавания. Он представился и в нескольких словах описал методику блокирования памяти. Не успел он закончить, как Данфи поднял его на смех:

— Идиотизм. Кино — это не сюрпризы. В кино не бывает никаких сюрпризов для внимательного зрителя. Фильмы — продукт внешнего контекста, современной культуры, профильтрованной режиссерами, сценаристами, актерами — кем угодно с позывом к творчеству. Если вы разбираетесь в своей эпохе и знаете создателей фильма, вы уже будете знать его весь, еще не посмотрев ни единого кадра… Ведь чего публика не понимает, а вы, Йост, очевидно, забыли после моих курсов: истинный интерес к кино проистекает из взаимодействия позывов к творчеству, объединенных ради создания фильма. Бобина целлулоида или цифровой файл — лишь бледная тень всех этих коллизий. Подавления предзнания — штука опасная, Йост. Не делайте этого. — Данфи откашлялся. — Надеюсь, я вам помог.

Эл откинулся на спинку стула. Он чувствовал совершенно выжатым. Теперь он вспомнил, почему в свое время перешел на курс бизнес-управления, а кинематограф оставил лишь факультативно. Этот педант-душегуб чуть не убил в нем любовь к кино.

— Да, профессор Данфи, вы определенно помогли мне принять решение. Благодарю вас и до свидания.

* * *

Родерика не было на месте, когда Эл из своего кабинета позвонил ему в первый раз. Со временем, в текучке дел он остыл и больше не злился на Данфи: этот человек — пленник собственных теорий. Однако в пользу блокиратора памяти говорит пока только болтовня торговца и его собственные размышления, плюс различные соображения.

В теории, учитывая актеров, режиссера и спецэффекты, прошлогодний римейк «Трона» должен был стать грандиозным успехом. Однако зрители в зале — очень мало зрителей в зале — доказали обратное.

Эл подождал затишья, когда во всех залах сеансы только начались, вернулся в кабинет и снова набрал номер Родерика.

— Я почти убежден, — сказал он торговцу, — но мне нужна демонстрация. Я заплачу за недельные испытания…

— Простите, Эл, модель для кинотеатров и последних премьер у нас пока не готова. А кроме того, один кинотеатр тогда получил бы у нас несправедливое преимущество.

— Я не имел в виду в «Безделице». Я имел в виду — у себя дома.

Эл мог поклясться, что он слышит довольную ухмылку Родерика.

— Именно на это я и рассчитывал, Эл.

* * *

Рабочая бригада стащила аппарат по ступенькам в подвал, где Эл оборудовал себе домашний кинотеатр. Одну длинную стену занимала широкоэкранная консоль, а оставшееся место было заставлено креслами, диваном, колонками и полками с дисками. Один угол Эл оставил свободным — чтобы только можно было протиснуться.

Он оглядел устройство — высотой почти с него, корпус из темного тускло поблескивающего пластика. Осторожно снял сверху металлическую сетку — чтобы не перепутались проводки. Для такого мощного на вид аппарата сеточка выглядела слишком хрупкой.

— Это наша волшебная палочка, — сказал Родерик, аккуратно беря ее у него из рук. Узел галстука он расслабил, а костюм сидел на нем безупречно. — Сетка надевается на голову, зеленый диск должен оставаться спереди, ремешки — вот тут. — Он затянул их на себе. — Разумеется, чем меньше на голове волос, тем плотнее будет сидеть. На вас подействует изумительно. Только не обижайтесь.

— Разумеется.

— Теперь, когда шлем надет, нажимаете вот на эти кнопки — все три, чтобы не было несчастного случая. Сеть посылает электрические импульсы в мозг в соответствии со сценами, диалогами и звуковыми эффектами фильма. Она засекает те нейроны, которые на эти импульсы отзываются — значит, именно там хранится память. Вторая серия импульсов подавляет эти нейроны, и они не реагируют. Нет реакции — нет и воспоминаний.

Он протянул руку к слоту за контрольной панелью.

— Как только это сделано, отсюда выскакивает чип. На нем записаны наложенные паттерны, поэтому после окончания фильма процесс можно полностью обратить.

Эл вскинул брови:

— А без этого чипа?

— Не беспокойтесь. Акт просмотра кинофильма заново усиливает некоторые нейроны — то есть, реактивирует их. Для каждого фильма также программируется шаблонный протокол реставрации — эффективность почти такая же. Для премьер, когда мы просто подавляем трейлеры и клипы, портящие восприятие, этого больше чем хватает. Но вы, разумеется, — он улыбнулся, — пользуетесь классической видеотекой.

Он протянул Элу папку листов, закатанных в пластик.

— Сотни названий. Должно хорошо соответствовать вашей коллекции. Нас поддерживают все основные студии и киноархивы. Они надеются, что через несколько лет мы начнем выпуск домашних систем — после того, как рынок подготовят кинотеатры.

— Похоже, вы все предусмотрели. — Эл провел пальцем по первой странице. В его глазах блеснули цветные заголовки разделов по периодам.

— Не забудьте — мы должны будем забрать устройство в субботу, но у вас остается пять дней, чтобы его опробовать. На самом деле… — Родерик подошел к рабочим, один из них кивнул, и торговец вернулся к хозяину, сияя. — На самом деле, можете начать прямо сейчас.

Эл сухо улыбнулся и посмотрел на часы.

— Не выйдет. Мне скоро открываться.

— В понедельник? Ах да, день рождения короля. Ну что ж, делу время, потехе час, правильно?

Его заискивающей улыбочке Эл ответил снисходительным кивком.

* * *

Струи воды вырвались из головки душа. Марион Крейн, медленно поворачиваясь, с наслаждением подставляла им тело. Она покаялась в своем нечаянном преступлении, она решила вернуть деньги. Впервые за весь фильм она выглядела успокоенной. Облегчение чистой совести совпадало с очищением тела.

Хороший символизм, Хитч, подумал Эл Йост.

В своем вялом блаженстве Марион не заметила приближающуюся фигуру — та уже туманно виднелась за занавеской душа. Звуковое сопровождение никак не подготовило к ее появлению — в динамиках раздавался только шелест душа.

Эл было напрягся, но от одной мысли вся напряжение схлынуло. Слишком рано. На коробке от диска, валяющейся в углу дивана, Дженет Ли значится второй среди актеров. Угрожать главной героине в первой половине фильма еще можно, но убивать ее никак нельзя.

— Мыслишь нормально, Эл, — хмыкнул Эл и устроился поудобнее в кресле.

Занавески раздернулись. Завизжали скрипки. Завизжала Марион. Монтаж неистово смешался от борьбы, но в каждом кадре был нож — нож — нож…

Челюсть Эла отвисла, когда камера спиралью взвилась от распахнутого безжизненного глаза Марион. Он сделал это. Он это сделал. Эл имел в виду не убийцу — расплывчатая фигура была явно женской, — а самого Хичкока. Эл потряс головой, но шок не проходил.

— Мама! Господи, мама! Кровь. Кровь!

Бедный Норман. Бедный Норман в капкане. Неужели он не может избежать материнской смертельной хватки? Неужели он тоже в конце падет под ее ножом?

Волевым усилием Эл заставил себя не думать. Погляди, до чего довели тебя пустые спекуляции. Нет, он лучше сядет поудобнее, расслабится и даст себя шокировать.

Ладно, расслабиться, может, не получится.

* * *

— У меня как будто шоры на глазах были. Я совершенно не ожидал.

Он рассказал Элен о своем эксперименте с «Психо» в тот промежуток времени, когда она уже вернулась с работы, а он пока не ушел в «Безделицу». Но этого оказалось недостаточно. Поэтому Эл повторил историю своей помощнице Люси Моргенштерн, когда они проводили инвентаризацию киосков концессии.

— А ощущалось нормально? — бесстрастно спросила она. О блокираторе памяти она знала только по рекламным брошюрам, потому и относилась к нему как к работе. — Никакой несвязности, смятения не было, типа амнезии?

— Нет. Точно чистая дырка в памяти. Никаких лохмотьев. У этого фильмы было три сиквела и один римейк. Если бы я помнил хоть один их них, иллюзия бы лопнула, но она не лопнула. — Эл хмыкнул: у него до сих пор немного кружилась голова. — Эти ученые действительно что-то откопали.

Он сунул на полку коробку батончиков, которые она ему передала.

— Люси, я знаю, что завтра вечером тебе не нужно выходить, но не мог бы я попросить тебя поменяться со мной?

Люси оглядела его с ног до головы:

— Что — действительно так забирает? — На лице ее мелькнула усмешка.

Эл покраснел.

— Ну, если тебе неудобно…

— Сделаю. Наслаждайся. — Она вытащила коробку пакетов для попкорна. — Так что у нас следующим номером в программе?

— Я пока не знаю. Хотя эта схема основана на премьерах. Наверное, стоит выбрать что-нибудь свеженькое. — Он щелкнул пальцами. — Знаю. «Война отражений».

* * *

Дэйв Келлер подошел к космическому кораблю. В разодранной серебристой поверхности корпуса криво отразился его скафандр. Астронавт забрался внутрь через пролом под обзорным иллюминатором мостика; в одной руке у него плясал фонарик, другая сжимала оружие. За ним по пятам шел Джей Баклин, но камера неотступно следовала за Келлером.

Пока кино было ничего так себе: хорошо сработанное космическое мыло. На Землю, только что освоившую полеты к звездам, спустились захватчики, явно намереваясь вытеснить землян из космоса и загнать домой. Их корабли с зеркальными корпусами были почти неуязвимы. Оккупанты никогда не показывались, и даже их спасательные шлюпки сами взрывались в облаках пара.

Этот разведывательный корабль был первым — на него главные герои наткнулись после яростной битвы за Луну. Оба они могли оказаться в ловушке замедленного самоуничтожения, но все равно посадили свои боевые машины и вышли на разведку. Они были готовы к чему-то ужасному — но оказались готовы явно недостаточно.

Пилота нашел, разумеется, Келлер. У Осмента как раз было идеальное лицо для такой роли — резкие черты, затравленный взгляд. Внешность свою он использовал на все сто, когда его герой смотрел на мертвого пилота — на его заледеневшее, искаженное, но бесспорно человеческое лицо, отразившееся в забрале его шлема.

Быстрый темп фильма стал просто лихорадочным. Герои забирают потерпевший крушение корабль пришельцев на Землю, оппозиция побеждена. Ученые не покладая рук трудятся, чтобы отыскать портал в параллельную вселенную и понять, наконец, почему зеркальные братья землян решили напасть на них. Джей Баклин в исполнении Ллойда — до мозга костей герой — летит на испытательной модели корабля, ставшей первым лазом землян в зазеркалье.

Перед ним открывается это чарующее зрелище: в небесах висят две Земли — одна его собственная, нетронутая, другая — искромсанная и опустошенная, половина Северной Америки покрыта кратерами разрывов.

И вот начинается миссия Келлера на другой Земле. От зеркального Баклина, такого же исшрамленного, как и его планета, он узнает о причине войны. Зеркальные земляне вышли в космос, но их обнаружили и уничтожили бешеные ксенофобы с Дозтака. Под угрозой полного уничтожения их привязали к родной планете. Поэтому зеркальные люди через всю вселенную дотянулись до самих себя, чтобы спасти их от гнева Дозтака. Они несли боль для того, чтобы избавить землян от еще большей боли.

Дьявольская сделка — и Дэвид Келлер поймал себя на том, что омерзительно сочувствует своим врагам.

Эл досмотрел фильм до конца и потом сидел еще несколько минут в раздумьях. «Психо» удивил его потрясениями и неожиданными поворотами сюжета, своим виртуозным ужасом. «Война отражений» изумила нежданной глубиной и нравственными проблемами, выходившими из привычной колеи жанровой траектории. Эл задался вопросом — а не лучше ли это дерзкое кино вчерашнего?

С такой мыслью он подошел к машине в углу, надел на голову сеточку, вставил чип памяти и запустил реставрационную программу. Подобно водопаду стеклянных осколков, что подскакивает и складывается в целое стекло, память вернулась к нему.

Он вспомнил всю эту навязшую в зубах пропагандистскую кампанию, не оставившую фильму ни одного секрета, а затем и вовсе преуменьшившую их, чтобы только возвысить спецэффекты. Сцену откровения на Луне разобрали по косточкам, чтобы только показать, что мотив отражений заимствован из одной старой картины Осмента. И даже афиша — Эл полез под подушку за коробкой от диска: на ней было то же самое изображение планет-близнецов, что и на плакате, причем покрытую кратерами и изъеденную червоточинами окружал слабый нимб сияния.

Болваны. Такое кино испортили. Превратили то, что приносило удовлетворение на всех уровнях, в еще одну попкорновую жвачку: такому фильму наверняка навредят — навредят! — похвалы высоколобых критиков. Да, сборы хороши настолько, что фильм заслуживает по крайней мере одного продолжения, и да — студия испортит и его тоже.

Эла все это озадачило и разочаровало, когда память вернулась. Теперь же он впал в ярость и едва мог сдержать себя, чтобы не грохнуть кулаком по машине. Их самые худшие враги — действительно они сами. И приборчик им нужен для того, чтобы спасти себя.

Он успокоился, сделав несколько глубоких вдохов, пока водил пальцем по одному ребру темного корпуса. Джиму Родерику можно позвонить хоть сейчас — он уже все решил. Но зачем же отдавать машинку?

* * *

Элен сначала не поняла Эла, когда в тот же вечер он пригласил ее на «Вечер в опере». Как только он объяснил, она согласилась — однако воспользоваться блокиратором памяти отказалась наотрез. Эл не настаивал: пусть будет хоть объективным свидетелем и сама поймет, как это безобидно.

Вот братья Маркс оказались на круизном судне, и Граучо скандализует Маргарет Дюмон, расположившись у нее в каюте как у себя дома. В конце концов, он соглашается выйти — ценой вырванного из нее обещания, что через десять минут она придет в каюту к нему.

— Потому что если вас не будет там через десять минут, я вернусь сюда через одиннадцать. В скрипучих ботинках.

Эл поперхнулся от смеха. Довольно рискованная реплика — особенно сразу после введения «кодекса Хейса». Должно быть, тогда намека просто не поняли.

Вот Граучо доходит до своей каюты… Тут Эл заметил, что Элен едва сдерживается от хохота.

— Да он вовсе не так смешно ходит, — прошептал он.

— Не в этом дело. Просто… — Она взмахнула рукой в сторону экрана. — Неужели ты действительно ничего не помнишь?

— Нет. А что сейчас будет?

— Не-а, — ответила жена. — Не скажу. — И замкнула губы на воображаемую молнию, вновь повернувшись к экрану.

Чтобы принять Маргарет Дюмон в своей крохотной каюте наедине, Граучо пришлось вытурить из нее Чико, Харпо и третьего зайца, которым в прежних фильмах был бы Зеппо. Но поскольку уходить, предварительно не поев, никто не желал, Граучо вызвал стюарда и назаказывал все, что только смог придумать.

— И два крутых яйца! — подсказал Чико.

— И два крутых яйца.

— Бип!

— Сделайте лучше три крутых яйца!

Под различными предлогами в каюту начали набиваться и другие люди. Граучо никому не отказывал, и хаос нарастал экспоненциально. Вскоре Эл уже держался за бока от хохота, слезящимися глазами с трудом следя за событиями на экране. На Элен он косился лишь изредка — ее саму происходившее сильно развлекало, и она украдкой поглядывала на мужа.

Не чувствуется ли какая-то зависть в этих взглядах? А может, и сожаление? Эл не стал об этом надолго задумываться. Маргарет Дюмон уже шла по коридору. И Эла, и ее поджидал большущий сюрприз.

* * *

Идея впервые зашевелилась в нем, когда закончилась опера. А на следующее утро — пока Эл смотрел на шлюпку, вырвавшуюся из кольца блокады и теперь с огромной скоростью уносившуюся прочь от камеры, а за нею следовал монструозный боевой корабль с заостренными рубками и нацеленными на нее лазерными пушками, — идея превратилась в полноценный план.

Почему «Безделица» должна пользоваться ингибитором памяти только для премьер? Почему люди должны ждать годы и выкладывать тысячи, чтобы посмотреть киноклассику у себя дома свежими и невинными глазами?

Элу всегда хотелось посвятить один из четырех залов своего кинотеатра старым фильмам, оформить его еще под те времена, по которым так тоскуют некоторые пожилые зрители. Но цифры для этого все как-то не складывались. Классику зрители могли посмотреть и дома. Опыта совместного переживания в зале тут недостаточно, чтобы привлечь публику. Может, на таком зале и удастся выйти по нулям, или даже чуть-чуть заработать, но прокатывать новейший голливудский продукт — это всегда инвестиция получше.

Теперь же все иначе. Теперь у него есть то, с чем не сравнится ни один домашний кинотеатр. Теперь Эл мог показывать научную фантастику сорокалетней давности — причем, некоторые спецэффекты выглядели бы гораздо свежее нынешних, — и в зале было бы битком. Он мог продавать людям ностальгию во флаконах, неразбавленную и без всякого осадка прошедших лет.

Это же будет такая радость!

К последней сцене Эл весь уже горел от нетерпения — и не только после самого фильма. Только подойдя к аппарату, он понял, что у него в кармане — два чипа; и тут же увидел приклеенную к корпусу свою записку самому себе: «Не так быстро. Сначала посмотри Империя наносит ответный удар».

Память встряхнуло.

— Кто я такой, чтобы спорить с самим собой? — вслух произнес Эл и пошел на верх сделать себе сэндвич, а потом сел поудобнее и включил продолжение. Если он мог доверять своим инстинктам, впереди его ожидал стоящий поворот сюжета.

* * *

Бо́льшую часть вечера в «Безделице» они с Люси обсуждали, как им устроить «Вечер Свежего Взгляда». Был четверг, а по четвергам залы оставались полупустыми, и они быстро договорились, что это хороший день, когда можно отказаться от новых фильмов в пользу классики. Для начала хватит одного зала. Если сеансы будут распродаваться постоянно, можно добавить и другие — или сделать больше дней в неделю. Элу уже хотелось оживить свою старую фантазию.

— Но все зависит от публики, — предостерегла его Люси.

Он кивнул:

— Может, и так… а может, все зависит от того, какие фильмы для них мы выберем.

Это и было самое лучшее — составлять репертуар классических фильмов, балансируя между шедеврами для критики и любимыми фильмами для народа. Если Люси и нужно было еще в чем-то убеждать, то эти упражнения задачу выполнили.

А у Эла появилось множество вариантов для собственного утреннего сеанса в пятницу. Минут десять посомневавшись над списком, озлившись на собственную нерешительность, он перевернул страницу справочника и ткнул в нее пальцем наугад. Выпала «Касабланка».

Впечатление она оставила сильное, как он и ожидал, хотя Эл ощущал и смутное разочарование. Кульминационная сцена была подхлестнута снаружи, а не произросла изнутри. Рик никак не мог завладеть своей потерянной Ильзой — она была замужем, да еще и в таком возрасте. Контора Брина совершенно определенно подорвала этот конец, вынудив «Уорнер Бразерс» пойти на компромисс. Иначе они бы потеряли весь фильм. Сценаристы очень постарались оправиться от удара, но Элу было кисло от того, что им вообще пришлось это делать.

Он надел сеточку и приступил к реставрации. Его кожу на голове еще покалывало от слабых разрядов машины, а он уже понял, каким был дураком.

Сценаристам хотелось, чтобы Рик и Ильза остались вместе, но запрещал Кодекс. Затем они хотели их разлучить, но вмешалась война. Борца с фашизмом Ласло прикончить было никак нельзя, а убить Рика или отправить него концлагерь — об этом они тоже задумывались! — было невыносимо. Когда фильм был уже наполовину снят, конец у них по-прежнему оставался под вопросом: Рик выглядел жалеющим себя слабаком. «Уорнер Бразерс» вызвали на подмогу других сценаристов — включая некоего Кэйси Робинсона.

Робинсон, мормон и Юты, чужак, увидел то, чего не могли разглядеть обитатели Голливуда. По сравнению со всемирным крестовым походом против тирании страсти двух людей не стоят выеденного яйца. Ильза останется верна Ласло и его жизненной цели, а Рик обретет то, что, по его мнению, он утратил навсегда.

Ну а сценаристы огребут Оскар за лучший сценарий. Все, кроме не обозначенного в титрах человека, показавшего всему благородному собранию, что такое истинное благородство.

Эл плюхнулся на диван. Как же неверно оценивал он этот фильм — все из-за того, что забыл его историю, которую знал, еще даже не посмотрев сам фильм впервые.

Нет, не так — историю ему рассказала Элен уже после фильма.

Они вместе пошли на просмотр в Клермонтский клуб любителей кино — тогда они просто были сокурсниками, не больше. Эл что-то тупо заметил по поводу фильма — вероятно, сказал примерно то же, о чем думал сейчас, — и Элен отвела его в сторону и объяснила, что он не прав. В итоге проговорили они два часа, а через неделю уже бегали друг к другу на свидания. Она сохранила в нем интерес к кино — тот интерес, который Данфи всеми силами старался придушить.

Данфи. Еще бы. Он задал их курсу посмотреть «Касабланку», сначала испортив впечатление своими проклятиями «кодексу Хейса». Именно его аргументы Эл попугайски повторил Элен, и его впечатление осталось отпечатанным в его мозгу, когда машинка сделала свое дело. Слава богу, что у него есть Элен. Вся ирония была в том, что она опровергала теории Данфи о внешнем влиянии примером другого внешнего влияния.

Эл рассмеялся, припомнив все это, а потом все его благодушие вдруг испарилось. Ни разу за весь фильм он не вспомнил об Элен. А ведь это — тот фильм. Их фильм.

* * *

Через несколько часов Элен нашла его в подвале. Из динамиков неслись звуки «Голубого Дуная».

— Прости, что задержалась, Эл, но у меня… — Неожиданно его руки обвились вокруг нее, а голова уткнулась ей в плечо. — Эл! — ахнула она и тоже обняла его. — Что-то случилось? Тебе разве не нужно сейчас быть в «Безделице»?

— Я попросил Люси подменить меня. — Он поцеловал жену в шею. — Я был занят.

— С этим угнетателем памяти? Я думала, он для кино, а не для музыки.

— С музыкой он тоже работает. — Он отпустил Элен и выключил проигрыватель. — У Родерика рынок может оказаться гораздо шире, чем просто кино. Концерты, живопись, опера, романы — все, для чего нужно свежее восприятие. Система работает везде. Подожди секундочку.

Он надел сеточку и вставил чип обратимости для «Космической одиссеи 2001 года». Теперь он мог уже припомнить весь вальс, а не просто обрывочки начала, задержавшиеся в мозгу. То же самое бывало раньше — когда он вспоминал «Звездные войны» или «Крестного отца», заблокировав у себя воспоминания о сиквелах. Память — штука не идеально изолированная, и машина Родерика предпочитала глушить всё по принципу «лучше перебдеть, чем недобдеть».

Элен склонила набок голову.

— Похоже, ты не сильно очарован. Эл, если ты не уверен в этой штуке, давай я испытаю ее на себе — у тебя тогда будет беспристрастное мнение.

— Это не обязательно. А кроме того… — Он взял ее за руку. — У меня у же есть план на вечер. Мы с тобой посмотрим такое кино, для которого никакие машинки не нужны.

— Вот как? Но, Эл, если ты не уверен…

— Уверен, милая. Еще как уверен.

* * *

Родерик сокрушенно покачал головой. Рабочие выносили из подвала аппарат.

— Знаете, мне кажется, вы делаете ошибку, Эл.

— Я знаю, что вам кажется. Джим. Может, и делаю — но на этом «может» никакого бизнеса не построишь. Если окажется, что я не прав, если ваша штука работает без проблем в других кинотеатрах, я всегда смогу заказать ее через год-другой.

— Два года — срок гораздо больший, чем бывало раньше. Бизнес, отстающий на два года, обычно не наверстывает никогда.

Эл очень медленно кивнул:

— Тогда вы сможете через три года рассылать своим клиентам апгрейд с рекламой: «Посмотрите, что случилось с Безделицей — я говорил Элу Йосту, но он меня не слушал». Будет звучать довольно эффективно, что скажете?

Они поднялись по лестнице, и в дверях Родерик протянул руку:

— Не выбрасывайте мой номер, Эл. Не нужно ждать два года, чтобы передумать.

— Я знаю. Все равно — спасибо. — Эл пожал ему руку. Трудно не проникнуться к такому парню симпатией… когда голливудский брикет немного подтачивает смирением.

* * *

Наступил летний сезон, и «Безделица» оказалась единственным кинотеатром в радиусе десяти миль, в котором не установили блокиратор памяти. В газетах только о них и писали, тему подхватили даже развлекательные телепрограммы, с чьим пагубным влиянием они должны были бороться. К середине мая Эл уже видел, что его сборы падают.

Из колледжа вернулся его сын Джейсон — на лето он устроился работать в «Безделицу». Джейсон не мог поверить, что отец добровольно отстает от времени, о чем и сообщил ему с той дерзостью, которая обычно сопровождает новообретенную независимость. Эл не стал ему рассказывать о своих экспериментах. Даже Элен он не проговорился о одном фильме…

Джейсон же молчание его принял за белый флаг поражения.

— Я, наверное, не буду «Бесконечное отражение» смотреть здесь, — сказал он отцу. Эл ничего не ответил: наверное, он чем-то заслужил дерзость сына.

Премьера «Бесконечного отражения» состоялась на День поминовения везде, кроме «Безделицы». Все последующие выходные наполняемость залов оставалась на прежнем уровне, а продажи и прокаты первого фильма резко подскочили. Первые тревожные раскаты грома донеслись с некоторых Интернет-сайтов, но скандал разразился только после спецвыпуска программы «Весь Голливуд».

Люди, подвергавшиеся подавлению памяти до просмотра «Бесконечного отражения», после обратного процесса могли странным образом припомнить только какие-то обрывки фильма и его приквела. Многие шли на фильм повторно, а также часто забредила в какой-нибудь местный видеопрокат. Улики были анекдотичны, но таких анекдотов начинало витать огромное множество. Тысячи зрителей были убеждены, что их запрограммировали смотреть кино снова и снова.

Журналисты и кинотеатры обвинили студию в манипулировании сознанием зрителей для получения сверхприбылей. Студия обвиняла прокатчиков в том, что они влезли машинкам в нутро, чтобы самим получить сверхприбыли, — а самое забавное, что у большого количества владельцев кинотеатров имелись существенные доли и в окрестных видеолавках. Блокираторы памяти стали задвигать подальше в шкафы. Кассовые сборы упали. Конгресс отменил каникулы в честь Дня независимости, чтобы провести специальные слушания: в итоге, выпуск программы «Весь Голливуд» состоял из выступлений одних политиков, и его следовало бы назвать «Весь Вашингтон».

Эл Йост в свой выходной смотреть все эти дебаты не стал. Его кинотеатр оказался едва ли не единственным, которому удалось избежать скандала, и народ на 4 июля валил в него валом. Но у Эла уже было назначено свидание с Элен — в «Кафе Америкэн» у Рика.

Джейсон заглянул в домашний кинозал, когда по экрану ползли начальные титры.

— Вы эту штуку сколько раз уже смотрели? — спросил он.

Элен игриво пульнула в него катышком попкорна:

— Все равно не насмотрелись.

— Проучи его, Элен. А ты сам-то «Касабланку» видел, сынок?

— Ф-фууу…

— Тогда садись. — Эл подвинулся ближе к жене. — И если тебе повезет, когда фильм закончится, я расскажу тебе о нем всю правду.


Leave a comment

Filed under men@work

Ken Kalfus – Night And Day You Are The One

еще один Кен Калфус из архивов для коллекции. впервые было в журнале “Бульвар” в 1998 году, потом вошло в его сборник “Жажда”. а по-русски было не помню, где, возможно, у Мальцева в журнале “Другой” (но где теперь тот журнал?)

Кен Калфус
НОЧЬ И ДЕНЬ, КОГДА ЕДИН

Аза страдал от серьезного расстройства сна. Как большинство людей, по ночам он лежал в постели, несколько минут открывая и закрывая глаза, и ждал. Но едва веки его тяжелели, как Аза чувствовал, что давит на них не сон, а лучи солнца. И так — каждую ночь. Какой-то миг ресницы его трепетали, он открывал глаза снова, обнаруживал себя в собственной темной спальне и опять закрывал глаза. И все равно солнце давило на них нещадно, взламывало веки даже после того, как он натягивал одеяло на голову. В конце концов, он сдавался, и когда все-таки открывал глаза, утро уже затапливало его квартиру — на краю Манхэттена, противоположном тому, на котором он ложился спать.

После чего, он, разумеется, одевался, чтобы идти на работу. Работал Аза в двух городских фирмах. Досадно было то, что та контора, в которую он ездил из своей квартиры в Ист-Сайде, располагалась у черта на куличках — на Седьмой авеню, а та, куда он ездил с Коламбуса, находилась на Парк-авеню. Самым плохим же следствием его расстройства сна было то, что за квартиры приходилось платить дважды.

Аза не считал, что это расстройство играет ему на руку в том смысле, что можно поддерживать отношения с двумя женщинами одновременно. Часто это бывало довольно неудобно: нужно помнить о двух днях рождения, двух разных способах нежного обращения и прочих сложностях. Иногда после любовной игры он задремывал и тут же оказывался в своей другой квартире и с другой женщиной, которая, проведя с ним ночь, могла только что проснуться в таком же романтическом настроении. После чего он мог задремать снова и вернуться в первую квартиру, где либо первой женщине могло потребоваться чуточку больше внимания, либо она уже уходила в душ.

Ни две группы знакомых Азы, ни две его семьи не замечали в нем ничего необычного: он был совершенно обычным молодым человеком, примечательным разве что своей крайней непримечательностью вне зависимости от того, где просыпался. Состояния своего он никогда и ни с кем не обсуждал. Вероятно, когда расстройство только началось, он решил что второе его существование — не более, чем очень яркий сон, хоть и не особенно богатый событиями, но вскоре Аза совершенно утратил представление о том, что из них — сон, а что — явь. Не мог припомнить он и того, как давно началось у него это расстройство, поскольку у обоих его личностей имелись смутные воспоминания о каких-то далеких, хоть и отдельных, детствах.

Аза никогда не задавался вопросом, какая из его квартир лучше (та, что в Ист-Сайде, располагалась в более тихом и лучше поддерживаемом квартале, но проигрывала в полезной площади квартире в доме без лифта на Коламбусе), а также не думал, какую из женщин он предпочитает. Ему не приходило в голову, что он может быть неверен одной или другой.

Много лет Аза так и жил изо дня в день: засыпал в одной квартире, немедленно просыпался в другой и шел на другую работу (обе личности его занимались импортом-экспортом), возвращался ночевать во вторую квартиру, засыпал, немедленно просыпался в первой утром, наступавшим за той же самой ночью. Вероятно, он предполагал, что другие люди живут точно так же, что это — вполне нормальный аспект реальности, произвольно состоящей из множества причудливых явлений, убедивших нас в своей состоятельности лишь самим фактом своего частого повторения. В любом случае, это объясняло, почему все его знакомые постоянно жалуются на усталость.

Каждый день Аза переживал дважды — дважды спал, дважды просыпался. Погода, счет спортивных матчей и новости, свойственные каждому миру, обычно отличались — но ненамного и не так, чтобы коренным образом менять ту или иную его жизнь. Телепередачи, тем не менее, были совершенно одинаковыми, и Аза обычно понимал, что каждую смотрит дважды. Иногда он перемещался между своими телами дважды в один день. Если, к примеру, днем он ложился вздремнуть, но немедленно просыпался посреди ночи в другой квартире и снова заснуть не мог минут пятнадцать — двадцать.

Аза привык к двум своим жизням, хотя время от времени путался: скажем, не мог точно припомнить, какой линией метро возвращаться домой или какой из женщин он покупает в кино попкорн. Анна предпочитала без масла. Мало того: пока он находился в одном мире, детали другого в его памяти тускнели. Он никогда не мог вспомнить номера своего другого телефона, а однажды отправился с Ист-Сайда на Коламбус-авеню взглянуть да второе здание, в котором жил, и квартал показался ему совсем не таким, каким он его помнил, а точного адреса он и вообще вспомнить не сумел. У него зародилась мысль, не живет ли он часом где-то на Амстердам-авеню.

* * *

Через некоторое время Аза стал задумываться, не пора ли перевести одну из своих связей на более формальную основу — или же узаконить обе сразу. В его чувствах к обеим женщинам ничего, на самом деле, не изменилось, но Аза решил, что, наверное, неправильно и дальше так легкомысленно относиться к этим отношениям, да и возраст для женитьбы у него подходящий. Ему казалось, что каждую связь незаданный вопрос о браке начинает как-то напрягать — или же должен как-то напрягать, хотя ни одна из женщин ни разу не заговаривала о долговременных отношениях. Хотя доказательств не было, Аза подозревал, что Анне он более небезразличен, чем Аве, но не приписывать тревог одной женщины другой Аза не мог, хотя те друг на друга были совершенно не похожи. В действительности, чтобы ничего не усложнять, он предпочитал думать, что обе его связи с женщинами находятся на одной и той же стадии развития отношений.

Ни с той, ни с другой Аза этого никогда не обсуждал. Какое-то время мысль не давала ему покоя, но обе работы требовали от него такой отдачи, что подолгу мусолить проблемы личной жизни просто не удавалось. Поэтому Аза более-менее отложил вопрос этот на потом, как бы решив, что проблема снята, раз он о ней уже подумал. Вместо этого он больше размышлял о своем двойном существовании — или как его, в самом деле, еще назвать? Без счета всплывали вопросы о самой природе реальности, но тут нахлынула весенняя горячка, и подобные мысли Аза тоже отложил до лучших времен. А потом ему в голову пришла блестящая мысль. Проходя мимо будки чистильщика обуви на вокзале Грэнд-сентрал по пути домой в Ист-Сайд, он увидел, что на стенке витрины с кремами и шнурками люди вешают маленькие рекламки собственных услуг. Свою визитку приколол туда и Аза.

По пути на работу из Вест-Сайда на следующее утро, он завернул на вокзал. Его удивило — и даже обеспокоило, — что карточка по-прежнему на месте. Вместе с адресом конторы на Седьмой авеню и домашним номером телефона в Ист-Сайде. Карточку он забрал с собой, а из конторы позвонил в Ист-Сайд. Трубку никто не снял. В течение дня он пробовал дозвониться до себя еще несколько раз. Вечером он лег спать в Вест-Сайде и сразу же проснулся в залитой солнцем ист-сайдской квартире со смутным раздражением: судя по всему, всю ночь ему не давали спать назойливые телефонные звонки.

Однажды вечером несколько недель спустя он варил макароны у себя в Ист-Сайде и не смог найти дуршлаг. Тщетно обшарив все кухонные шкафчики и даже антресоли в прихожей, он вынужден был сливать воду в раковину прямо из кастрюли, придерживая макароны вилкой. Несколько макаронин ускользнули в слив, а оставшиеся раскисли и превратились в какую-то гадость. Через несколько дней дуршлаг отыскался — в квартире на Коламбус-авеню. Он был аккуратно засунут на полку и прикрыт родным дуршлагом вест-сайдской квартиры. Аза вытащил оба и долго их рассматривал, боясь выпустить из рук.

Раньше с ним такого не бывало. Все это невероятно. Разумеется, быть такого не может, но он постепенно свыкся и с таким существованием, и с теми правилами, которые оно на него налагало. А дуршлаг эти правило нагло нарушил, заронив Азе в душу зерна сомнения. Хотя находкой Аза был доволен, но вскоре осознал, что вернуть дуршлаг на место он не сможет никак, и все равно придется покупать новый.

Потом начали теряться и вновь возникать в чужой квартире и другие мелкие предметы: галстук, фломастер, непрочитанная книга какого-то аргентинского автора — он о таком и не слыхал, — пачка печенья из супермаркета и, что взбесило его больше всего, — пульт управления телевизором: пропав из квартиры в Ист-Сайде, на Коламбусе он был совершенно бесполезен. А о печенье его спросила Ава:

— Печенье «Следопыт»? — И скривилась от отвращения так, будто он испортил воздух. Запасы печенья тут, на Ист-Сайде, Аза обычно пополнял в кондитерской Дэвида — благо, она находилась за углом. На Коламбусе таких кондитерских поблизости не было, поэтому туда он часто покупал печенье в обычном супермаркете, и в вест-сайдской квартире оно лежало в холодильнике месяцами. Неудивительно, что там он его не хватился.

Аза пожал плечами, но заподозрил: Ава начала сомневаться в безупречности его вкуса, хоть ничего ему не сказала, да и поведение ее никак не изменилось. Но затем Анна как-то раз забыла свой зонтик на Коламбусе, и он тоже объявился в шкафу на Ист-Сайде. Обычный черный складной зонтик — и мужчины, и женщины носят такие с равным безразличием, но Азе показалось, что Ава проявила к этому предмету нехарактерный интерес и лишь в последний момент прикусила язык, собираясь задать ему вопрос о его происхождении.

А однажды Аза отправился в деловую часть города по какому-то поручению и, выходя из такси, увидел, как через дорогу переходит Анна. Он быстро сунул таксисту чаевые. Анна скрылась за углом. Аза кинулся догонять ее, едва не сбив наземь несколько прохожих, торопившихся в прямо противоположном направлении, — и тут вспомнил, что сегодня утром проснулся в Ист-Сайде. Иными словами, сегодня был день Авы, больше того — он даже успел назначить ей вечером свидание. Аза остановился и задумался о последствиях. До сих пор он предполагал, что женщин просто не существует в мирах друг друга, но теперь ему вдруг стало стыдно, что ведет такую двойную игру. Хотя эта женщина — возможно, и не Анна. Он мог обознаться. Разве Анна носит такую прическу?

Аза снова кинулся в погоню, но решимость его несколько угасла: если это действительно Анна, что он ей скажет при встрече? Женщину он заметил уже на другом конце квартала; тротуар кишел клерками и бизнесменами. Женщина шла быстро и деловито, и походку Аза признал — это была все же Анна. Когда она собралась войти во вращающуюся дверь какого-то офисного здания, Аза окликнул ее, но дверь повернулась и поглотила ее.

Когда он вошел в вестибюль, ее уже нигде не было. Охраннику за стойкой Аза назвал фамилию Анны, но вспомнить, как называется ее фирма, не смог (хотя знал, что она располагается где-то на окраине), а потому лишь беспомощно улыбнулся, извинился, что перепутал здания, и вышел.

С Анной они встретились за ужином вечером того дня, который начался в ту ночь, когда он лег спать.

— Мне показалось, я тебя видел на Нассо-стрит, — сказал Аза. — Это была ты?

— Я? Когда?

— Вчера. Или, может быть, сегодня. Теперь у меня такая суматоха на работе. Точно не помню.

— Нет, я даже не помню, когда в центр ездила, — ответила Анна.

— А я был точно уверен, что это ты.

— Как я была одета?

Этого Аза не помнил. Пока он пытался восстановить в памяти подробности встречи, те улетучивались.

— Не знаю. я окликнул тебя, но ты не обернулась.

— Чего б я оборачивалась? Это была не я.

На следующий день в обеденный перерыв Аза вернулся в центр, хоть и понимал, что отыскать эту женщину, эту другую Анну — задача практически невозможная: на улицах такая сутолока, все так торопятся, вряд ли каждый день в один и тот же час они оказываются в том же самом квартале. Аза даже не знал, работает ли женщина в том здании, куда входила, — может, как и его, ее отправили в центр с каким-нибудь поручением из совершенно другой части города. И тем не менее, как только ему удавалось выкроить время по тем дням, когда он просыпался в Ист-Сайде, Аза стоял на углу Пайна и Нассо в реве и хаосе уличного безумия, ел хот-дог и ждал Анну.

Ни ей, ни, тем более, Аве он никогда об этом не рассказывал. Продавец хот-догов же догадался, что Аза караулит какую-то женщину, и подмигивал ему всякий раз, когда он покупал у него горячую сосиску. А воспоминание о случайной встрече мало-помалу таяло, и Аза уже начал сомневаться, была ли она вообще. И тут он ее увидел: Анна без пальто шла по улице и осторожно несла белый бумажный пакет из закусочной, как будто в нем стояла кружка кофе или супа, которая уже пролилась и намочила пакет.

— Анна! — крикнул Аза, пробираясь в толпе к ней.

Та неуверенно улыбнулась и вгляделась в массу пешеходов, стараясь различить знакомое лицо. Аза снова позвал ее, и она очень удивилась.

— Мы с вами знакомы? — спросила она, даже не остановившись.

— Конечно, это же я. Аза. Ты что — не узнаешь меня?

Женщина присмотрелась внимательнее. Выходя по утрам из разных квартир, Аза нисколько не менялся, а потому сейчас придал лицу наиболее типичное выражение.

— Нет, не узнаю, — покачала головой женщина — именно так всегда качала головой Анна! — и взгляд ее соскользнул с его лица. Она обогнула его, опустив голову и, очевидно, приняв за очередного городского сумасшедшего.

— Анна, — повторил он, стараясь не отставать на ходу и расталкивая встречных.

— Откуда вам известно мое имя? — резко спросила она.

Аза выдавил самую обезоруживающую свою улыбку.

— Мне вообще многое о тебе известно.

Он уже набрал в грудь воздуху, чтобы привести ей какой-нибудь пример: забавную деталь обстановки квартиры, место, в котором она проводила лето в детстве, ее любимое кино, — но ни одного примера в голову ему не пришло. И он понял, что слова его прозвучали какой-то смутной угрозой.

Женщина оторвалась от него и укрылась в небольшой группе клерков, спешивших по тротуару.

Аза стоял и моргал от яркого солнечного света. Он видел, как женщина затерялась в толпе и превратилась просто в еще один затылок.

Следующим утром он позвонил Анне на работу.

— К тебе на улице вчера никто не приставал? — спроси он.

— Нет. А что?

Азе стало легче. Все это время сердце у него саднило от тревоги, перед глазами так и стояло ее чужое лицо и не отпускала боль от того, что она его не узнала. Теперь же они несколько минут просто обменивались любезностями, но в конце разговора к Азе вернулось беспокойство. Ему показалось, что тон у Анны — какой-то неприятный. Казалось, она думает о чем-то совершенно постороннем и ей не терпится положить трубку. Аза решил не обращать на это внимания как на плод своего слишком активного воображения, хотя воображение его слишком активным никто никогда не считал.

— А есть ли у тебя сегодня какие-то планы на ужин? — поинтересовался он.

— На самом деле, да.

Азу ошеломил ее ответ. Сегодня пятница. Его вопрос был простой формальностью — как осторожно откашляться. Он предполагал, что они вместе поужинают, как это обычно бывало по пятницам. Аза уже собрался было спросить, каковы же эти ее планы, но в ее голосе — или скорее в молчании, повисшем на другом конце провода, — послышалось что-то такое, от чего вопрос застрял у него в горле.

— Ну тогда ладно, — вымолвил он довольно холодно.

Им больше нечего было сказать друг другу. В конце концов Анна произнесла:

— Ладно, я тебе как-нибудь позвоню.

— Позвони, — ответил Аза, а потом неожиданно и резко добавил: — Слушай, эти твои планы на вечер…

— Что?

— Отмени их.

И он сам себе удивился: как настойчиво прозвучали его слова, как грубо, как отчаянно. Он себя как-то выдал. Отчаяние же и вовсе было подлинным и совершенно необъяснимым. Аза покраснел и отвернулся к стенке своей конторской клетушки, чтобы никто из сослуживцев этого не заметил.

— Не могу, — ответила она.

Слова ее упали в трубку, как два пенса в лужу.

— Мне с тобой нужно кое о чем поговорить.

— Прости, но не могу.

— Прошу тебя. — Голос Азы дрогнул.

Повисла такая долгая пауза, что Аза подумал: их разъединили. Но класть трубку и перезванивать ей он боялся. А потом услышал, как Анна задумчиво пробормотала: ну, ладно. И в тот вечер за ужином он сделал ей предложение; то есть, он не был уверен, что именно он ей предлагает, — ему мешали все те часы, что он ждал этого мига, они смущали и расстраивали его. Говорил он абстрактно, метафорически и чуть ли не метафизически, он заикался, на глазах у него стояли слезы, Анна же в конце и вовсе расплакалась. Она сказала все за него сама: что им следует пожить вместе, чтобы посмотреть, как получится, а уже потом, если все выйдет удачно, и пожениться. Да, конечно, кивал Аза, разумеется. А потом он поздравил ее так, будто она только что решила сложную математическую задачу.

Они сошлись во мнениях, что ее квартира в Гренич-Виллидж гораздо приятнее, чем его на Коламбус-авеню. После ужина они решили поехать к ней. У обоих настроение было весьма романтическим, но Аза нежно отвлек ее от постели, на которой они занимались любовью обычно. Анна хихикнула. Он настоял на своем, и любовью они занялись в душе — вода хлестала Азе в лицо. Потом Анне захотелось спать, но Аза, утверждая, что еще полон сил, предложил прогуляться до ночной кондитерской в Бруклине.

Анна сказала, что он — такой же романтик, как и раньше. Обратно возвращались они по мосту, держась за руки. Сквозь низкие облака над Квинсом уже пробивались первые лучи солнца: еще одно прекрасное летнее утро. Аза и вспомнить не мог, когда он в последний раз встречал рассвет.

— Я вот что вспомнила, — сказала Анна. — Мне сон недавно приснился: я бежала по улице, у меня в руках было что-то горячее, а потом увидела тебя. Но не узнала. Это было ужасно.

— Это был просто сон, — успокоил ее Аза.

— Переезжай ко мне сегодня, — сказала она.

— Каким образом?

— А у тебя разве много вещей? Одежда, компакт-диски, правильно? У тебя выпьем кофе, а потом погрузим все в такси. Тяжелое перевезем потом. Ты не представляешь себе, сколько я этого ждала. И надеяться даже перестала.

Она прижалась к нему, и он ее поцеловал. Он принял самое счастливое решение в жизни.

Они остановили такси, и Аза дал таксисту адрес своей квартиры на Коламбусе. Влюбленные держались за руки на заднем сиденье, а такси дребезжало по пустынным утренним улицам. Аза чуть не задремал, но вовремя опомнился — или решил, что опомнился. Он встряхнулся всем телом и посмотрел на Анну. Она улыбалась ему, и глаза ее блестели. Аза перебрал в памяти одно мгновение за другим: они всего несколько минут едут в такси, каждый миг целен и непрерывно либо сменяет другой миг, либо сам сменяется другим мигом. Он не заснул ни на секунду — или все же заснул, поскольку такси затормозило перед высокой башней на Восточной 86-й улице. В подъезде маячил привратник. Аза едва мог припомнить это здание — свою резиденцию в Ист-Сайде.

Анна ничем не выдала того, что не бывала здесь раньше. На самом деле, именно она нажала на кнопку его этажа, когда они вошли в лифт. И Аза с уверенностью, которую на плаву поддерживала любовь, подумал: наконец-то хоть высплюсь хорошенько.


Leave a comment

Filed under men@work

some teaching

сегодня я немножко бездельничаю, потому что вчера закончил вчерне вот это:

 

The Teachings of Don B.The Teachings of Don B. by Donald Barthelme
My rating: 5 of 5 stars

осталось всего ничего: перечитать и все исправить, привинтить штук 800 сносок и комментариев, отредактировать, отсканировать картинки, сверстать и найти способ, как это издать. а так-то все почти готово. давно хотелось ее сделать. а что у нас получится с изданием, сообщу дополнительно, так что не отключайтесь

вот рецензия 1974 года на похожую книжку. а это несколько ее обложек:

а концерт у нас сегодня по этому поводу расширенный. один из главных текстов в сборнике – это пьеса “Белоснежка” (там приводится история ее постановки). так вот, уже после выхода этого сборника ее все же вынесли на сцену в виду “трагической оперетты”. выглядело это так:

а общая ткань сборника лучше всего выражается вот этими диковинами:

Leave a comment

Filed under men@work

on something’s happening

во-первых, “Фантом” показал обложку к роману Клайн “Картина мира”, который мы делали в этом году (Шаши переводила, я заглядывал через плечо)

во вторых, “Эксмо” перевыпускает “Блокнот в винных пятнах” Хэнка аж в двух видах:

  

на оберточной бумаге мне даже нравится (вот бы она действительно была оберточной, эх)

вчера в Голосе Омара были короткие воспоминания о Вальтере Мёрсе (когда его наконец уже научатся правильно называть в этой стране? вопрос риторический, я знаю ответ – никогда)

это была кдпв, а новости вот: Дэниэл Грин наконец-то выпускает книжку “Постмодернисты 1.0со звездным составом фигурантов – Барт, Гэсс, Кувер, Соррентино, Бартелми, Хоукс, Пинчон, Делилло Макэлрой и некоторые другие

58-й выпуск подкаста “Пинчон на людях” – обсуждается начало 4 книги “Радуги”

а на прекрасном ресурсе “Катабася” (или как они себя произносят?) – разбор творчества пинчонианской художницы Ремедиос Варо, мы не могли пройти мимо

вот кто-то рекомендует Бонфильоли. ну, как умеет, так и рекомендует

а Хэнку в эти дни как-то не везет с читателями:
– “О кошках” читала какая-то “сама-дура
– а “Женщин” вообще не понять кто. духовно богатая дева, не иначе


ну и немного музыкальных новостей:

Leave a comment

Filed under men@work, pyncholalia, talking animals

Ken Kalfus

еще из архивов, рассказик был в North American Review, 1998. задолго до того, как мы сделали его великолепный “Наркомат просветления”

Кен Калфус
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Копирайт © 1998. Все права защищены. Ни одна часть этого абзаца не может быть воспроизведена или передана ни в какой форме и никакими средствами, электронными, механическими, устными или телепатическими, включая светокопирование, магнитную запись, транскрибирование, калькирование, горячий набор, холодный набор, мимеограф, а также (в школах рукописные копии, сделанные на переменках, должны быть возвращены нам еще тепленькими и влажными, и чернила на них должны испускать густой пьянящий аромат, который заставит нас поднести страницы к лицу, вдохнуть и подумать: «Так вот как должна пахнуть синева!») телетайп, телефакс, телефон, семафор, небесные знамения, шепот, спиритический сеанс, исповедь, протокол передачи файлов, гибкий диск, жесткий диск, оперативное запоминающее устройство, изящная каллиграфия по тонкому пергамену, шелкография или иной метод хранения информации и доступа к ней без письменного согласия, за исключением случаев краткого цитирования в статьях, рецензиях, обзорах, комментариях, биографиях, музыкальных комедиях, демонстрациях периода полураспада и объявлениях о выдаче литературных премий. Просьбы о разрешении скопировать любую существенную часть данного абзаца должны направляться автору (который действительно еще помнит пьянящий запах вышеупомянутых чернил, что при глубоком вдохе, будто принюхиваешься к воздуху тучной пажити, вызывает коварное головокружение, а такой восторг вызывают у него и прочие печатные материалы), который, честно говоря, будет польщен получением такого рода корреспонденции и гарантирует рассмотрение оных просьб в благоприятном свете, поскольку вопреки первой фразе стремится к тому, чтобы абзац этот распространялся на всех языках и всеми мыслимыми технологическими средствами не по личным или имущественным причинам, а исключительно для того, чтобы придать новую грань тому целому, что существует в мире, как об этом многие догадываются. Просто черкните мне пару строк. Мой адрес: 72754.2514@compuserve.com. За исключением явно сатирических намерений (а исключение это применимо ко всему абзацу, лишь напоминающему механизм защиты авторского права, но незащищенному самому по себе), все персонажи данного абзаца вымышлены, и любое сходство с реальными личностями, живыми или же мертвыми, включая самого автора, чисто случайно или, по крайней мере, непредсказуемо. Между тем, что мы описываем, и истиной пролегает плохо размеченная граница, и писатель в своих отчаянных метаниях зачастую нарушает ее, а затем, даже не осознав этого, возвращается обратно (Меня, например, не вполне удовлетворяет собственное описание вышеупомянутых чернил. Есть и другие важные детали: бумага впитывает эту синеву, разрыхляя и размягчая буквы так, будто их тоже пьянят чернила; от этого буквы становятся светлее, цвет их лиловеет — такую метаморфозу сравнить я не мог ни с чем, пока несколько лет назад сам не стал свидетелем натиска зыбкого полумрака одним летним утром; вышеупомянутого механизма восхода я никогда не видел, однако воображал, что его элегантная конструкция должна приводиться в действие руками и состоять из нескольких довольно больших рычагов и шестеренок; зрелище тридцати подростков, прижимающих к лицам покрытые чернилами листки бумаги, словно, как я это сейчас себе представляю, при выполнении некой культовой церемонии, напротив, замечательной мне никогда не казалась; девочка, с которой мы были знакомы еще с детского сада и вместе путешествовали из класса в класс, а также по факультативным занятиям, и тропы наши зачастую пересекались, но заговорить с нею я так никогда и не решился, может оторвать листок от лица с таких резким выдохом, что на меня мгновенно нахлынет возбуждение, и я даже решу, что немного влюблен в нее, но затем перепугаюсь, вспомнив о ее непостижимости; в нашей пригородной, по-честному невинной школе мы бросали вызов судьбе шуточками о необходимости наркотической «дозы» чернил; мятые страницы контрольных работ и домашних заданий октября и ноября, в апреле и мае казавшиеся давно и навсегда утраченными знаками детства, ушедшего навсегда, но обещавшего так много, что завалились на дно моего портфеля, после пары четвертей уже пахли тускло и не вдохновляли, оставшись преимущественно функцией памяти. А память по-прежнему не поддается подробному описанию. И после такой неудачи — в чем смысл копирайта?). Данный абзац содержит полный текст издания в твердой обложке. НИ ОДНО СЛОВО ОПУЩЕНО НЕ БЫЛО.


Leave a comment

Filed under men@work

our itinerant recreations

завтра мы тут с 13.00 на “прозаической площадке” (см. программу, где это). все эпитеты на совести оргов

новости Голоса Омара:
– Евгений Коган о “Пусковом городе” Ричарда Хьюго
– мои краткие воспоминания о “Джей-Ар” Гэддиса

в Минске обсуждают Пинчона, о как. в “Сне Гоголя”, что уместно

ну и в копилку бит-коллекционера:


Leave a comment

Filed under men@work, pyncholalia, talking animals