Category Archives: just so stories

holiday mode is still on

а потому мы читаем всякую фигню

A Reader's Guise to Finnegans WakeA Reader’s Guise to Finnegans Wake by William York Tindall
My rating: 5 of 5 stars

Отличный гайд по роману, но. Как и любая другая трактовка, эта не исчерпывающа, хотя Тиндалл старался очень скрупулезно. Он, видимо, совершил одну из первых задокументированных попыток «коммунального чтения» — в Коламбии, собрав «комитет чтения» из своих студентов и примкнувших к ним специалистов, и эта книга — собственно, продукт их жизнедеятельности. Читать ее, конечно, лучше после «Вездехода» Кэмбла и Робинсона, и вместе они, теоретически, могут дать какое-то дополнительное представление о «Финнеганах». Процентов на пять прирастят.
Хотя у Тиндалла вырисовывается несколько другая картина того, что в романе Джойса происходит, и это не вполне совпадает с любыми другими трактовками. В этом и есть удивительная сила «Финнеганов» — они неисчерпаемы.
Больше чем уверен, что новая русская версия, о которой все говорят сейчас, будет иметь так же мало отношения к собственно тексту Джойса, хотя есть надежда, что там не будет того безобразия, какое наблюдалось в шустром заходе Волохонского на роман. Любые прочтения тут неизбежно окажутся ложными и фальшивыми, а истинной будет лишь та версия текста, какая складывается ночью у каждого конкретного читателя в голове. Беда тут в том, что такую версию невозможно ни квантифицировать, ни воспроизвести, ни передать кому-то.
А раздражение от непонимания (хотя точнее, конечно, — от нежелания понять) — часть этого жизненного опыта, вложенная в текст самим автором. Роману скоро 80 лет, и мы по-прежнему понимаем, что нас всех Джойс отымел просто по-царски, скотина. Вот только жаль, конечно, переводчиков.

Черная книга: Таинственные люди и необыкновенные приключения (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCIV)Черная книга: Таинственные люди и необыкновенные приключения by М. Фоменко
My rating: 2 of 5 stars

Оч-милый и вполне идиотский сборник историй о непонятном, с начала 19 века до середины 20-го. Стилей вроде бы разнообразье, но все отличает этот умильный идиотизм, так свойственный вообще всей русской литературе, а в текстах бульварных и сенсационных он прямо таки выпирает наружу.
Из прекрасного, как обычно: “маленький домик в Елисейских полях” и другие чудесные представления о заграничной жизни, “Монки-Гом” в Центральном парке, шерри, изуродованные до неузнаваемости имена, вот это все.

Черное золото (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXIII) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ССХXXI)Черное золото (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXIII) by Дир Туманный
My rating: 1 of 5 stars

Титульное произведенние – чтиво для олигофренов, но пропитанное советской паранойей (которая, само собой, окупается, потому что мы в кольце врагов и английские шпионы повсюду) – и вот она-то как раз тут самое ценное, как и инфернальный ужас первых лет сов-власти (хотя это последнее как раз автором и не планировалось, явно).
Роман-агитка про Америку – полная шизофрения. Стиль письма им. Барроуза: берем слово, любое слово. Судя по тексту, писалось на отъебись, не удивительно, что автор дотянул до начале 70-х.

Черный осьминог: Авантюрный роман из эпохи гражданской войныЧерный осьминог: Авантюрный роман из эпохи гражданской войны by Мил-Мик
My rating: 1 of 5 stars

Убогая хряпа про бодрых идиотов-чекистов, которые доблестно-бюрократически сражаются с коварным и подлым эсеровским подпольем, неприостановленными садистами. Если у них что-то и получается, то крайне случайно. Фантазия крайне бедная, совершенно несамостоятельная, стиль казенно-кухарский, штамп на штампе, включая сюжетные: заговор – значит непременно подземелья, ну и прочее. А лейтмотив такой: “Князь, у вас нет кокаина? Я уже почти сутки не нюхала. Сейчас у меня особо острое желание достать хотя бы один грамм”.

Всадники ветра (Двойники) (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг., том XVII) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCIII)Всадники ветра (Двойники) (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг., том XVII) by Дир Туманный
My rating: 1 of 5 stars

Еще один текст для дебилов, с нелепыми мотивациями, штампами и провисами логики. Автор явно писал его без применения не только головного мозга, но и спинного. И как обычно – жуть советской жизни, натужно выдаваемая за красоту и доблесть. Авиация из говна и палок. Придурковатые герои. Ну и, конечно, двойники как движитель прогресса, т.е. сюжета. Но хоть подземелий нет. Правда, воздушные бои описаны вполне достоверно, хоть и не без литэратюрщины.

Дерево удавленников (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXXII)Дерево удавленников by Иоасаф Любич-Кошуров
My rating: 3 of 5 stars

Причудливая некрофилическая фантазия, бессмысленная и оттого почти совсем прекрасная. Написано, конечно, скверно и сенсационно, но чего мы хотим от 1918 года.

Металл: История давностью в двадцать тысяч лет (В дали времен. Том II) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика, Выпуск CCXXVI)Металл: История давностью в двадцать тысяч лет (В дали времен. Том II) by Renee Dunan
My rating: 1 of 5 stars

По сути – поэтический такой научпоп, тенденциозно воспевающий величие Франции (она у нас, как известно, колыбель искусств) , но на основе академической матрицы замшелых представлений о предыстории, создававшейся много десятков лет на основании случайных находок. Никакой ценности, ни научной, ни художественной, не представляет.
Рассказ про доисторических лесбиянок хотя бы потешный, такая стыдливая порнография столетней давности.

В глубь веков: Таинственные приключения европейцев сто тысяч лет тому назад (В дали времен. Том III) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXXХIV)В глубь веков: Таинственные приключения европейцев сто тысяч лет тому назад (В дали времен. Том III) by П. Джунковский
My rating: 2 of 5 stars

Пост-жюльверновая чепуховина о попаданцах и хреновых прогрессорах, но хотя бы плавная, пусть и избыточно написанная, не без своего беззубого и анемичного юморка, свойственного русской бульварной литературе начала 20 века. Все персонажи, понятно, антропоморфизированы, согласно убогим представлениям о прекрасном и должном, свойственным бумагомаракам того времени (и многим нынешним).

Деревянные фаготы: Собрание стихотворений (Библиотека авангарда, вып. ХXI)Деревянные фаготы: Собрание стихотворений by Анатолий Фиолетов
My rating: 3 of 5 stars

Еще один экскурс в одесскую литературную жизнь начала прошлого века, мир Катаева, Липкина и прочих. Это братская дальневосточной литературная область, оттого и интерес к ней, только у нее был лучше пиар и она располагалась ближе к центру империи.
Фиолетов же вполне встраивается в традицию русских писучих ментов и филеров (Андропов, Прилепин, you name ‘em). Хотя он, конечно, немного симпатичнее и гораздо трагичнее в силу безвременной кончины. Стихи Фиолетова вполне пародийны, это такой недо-Надсон, недо-Северянин, почти-Вертинский (если спеть его некоторые стихи на мотивы тогдашних популярных романсов, получится потешно, особенно про лошадок и собачек; пора это уже кому-нибудь сделать). Стишки-то его, в общем, и остались эдакой гимназической асадовщиной (с поправкой на время), годной разве что для альбомов экзальтированных барышень, разве что пресловутые «лошади простого звания» пережили автора.


  

  

  


Advertisements

Leave a comment

Filed under just so stories

passing time

The Hidden Ireland – A Study of Gaelic Munster in the Eighteenth CenturyThe Hidden Ireland – A Study of Gaelic Munster in the Eighteenth Century by Daniel Corkery
My rating: 5 of 5 stars

Книга Коркери 1926 года — это отчасти социальная история ирландского языка в XVIII веке, проиллюстрированная воспоминаниями современников и очевидцев и выдержками из стихов и поэм поэтов Манстера, а отчасти размышления о литературе. Модернизма, в частности, — по мысли Коркери, каковой (модернизм) и есть подлинно национальная и живая литература, в отличие от наднациональной античной классики и гальванизировавшей ее литературы Возрождения, безродной, мертвой и устарелой. В частности, литература эта создается на диалекте, речи живых людей, так что модернизм не с Джойса начинается, а, как нам показывает Коркери, с XVIII века. Ну и Ирландия, конечно, — его родина. С чем не поспоришь, хотя некоторые могут.
В основном же Коркери на живописных примерах показывает жизнь «тайной Ирландии» — т. е. своясей и ебеней, сельской местности за пределами владычества оккупантов, и вот это — поистине великолепная машина времени. Книжка у него, конечно, популярная — и очень современная, необходимое дополнение к канону Киберда.

На ступеньке, бегущей внизНа ступеньке, бегущей вниз by Михаил Гаёхо
My rating: 5 of 5 stars

Все действие романа происходит на эскалаторе метро — видимо, питерского, потому что мск они, как правило, все ж не такие длинные. А внутри — ну, притча о когнитивистике, наверное, высокая абстракция. Но главное, конечно, — это не замутненный текст, восхождение (гм) к чистым формам, как у Бекетта. Туман человеческого познания и ужас от непознаваемости мира. По сути, как я ее понял, общий курс романа — путешествие все глубже в постигающее сознание. А там — ядовитый туман и зариновая атака с запахом фиалок. Наверное. И сверху — желтые лица под розовыми козырьками. Вот это уж совершенно определенно.

Поднимаясь колесами на гору ФудзиПоднимаясь колесами на гору Фудзи by Михаил Гаёхо
My rating: 5 of 5 stars

Превосходный сборник – много что напоминает, среди прочего – Майкла Мартоуна. Тот извод философского абсурда, какой и Хармсу не снился.

The Complete Plays: The Hostage / The Quare Fellow / Richard's Cork LegThe Complete Plays: The Hostage / The Quare Fellow / Richard’s Cork Leg by Brendan Behan
My rating: 5 of 5 stars

Красота драматургии Биэна — в ее несовершенстве, его пьесы хаотичны, как сама жизнь. Самое зажигательное у него — «Заложник», даже в своей английской версии. Все же не ту его пьесу перевел Бродский (как — я пока не понял, потому что не обрел русского текста). “Пробковая нога Ричарда” – тоже прекрасный шедевр мультимедийного абсурда. Стоит особо отметить, что в первом составе там участвовали “Дублинцы” (группа, а не рассказы).
Бонус: в его коротких радиопьесах обнаружилась мать протестных плакатов из “Отца Теда”: «Да здравствует долой».

ДекадаДекада by Семен Липкин
My rating: 5 of 5 stars

«Декада» — изнанка «Записок жильца», роман о жизни социальной и политической, а не частной, о взаимодействии с отвратительной властью, часто вынужденной, но от этого не менее неприятной и опасной. В центре — сталинская национальная политика на Кавказе и в Средней Азии, материал для которой Липкин, понятно, черпал из своих приключений по переводу национальных эпосов и поэзии. Последствия ее, ясное дело, не избыты до сих пор, потому что никому не удалось так разъединить людей, как усатому упырю, чей режим, ясно дело, прикрывался циничными враками о «единой многонациональной общности».
Одно из самых спорных утверждений в книге — «Когда люди познают Бога, они становятся народом». Один из персонажей, например, интернированный обрусевший немец-тюрколог (там вообще прекрасная этнически-профессиональная смесь персонажей), излагает свой взгляд на русскую историю, дескать русские как-то сосуществовали с Ордой несколько столетий, власть подлизывалась, стучала друг на друга и врала (тут Липкин, несмотря на свои передовые взгляды, как-то, мне кажется, подпустил слабины, потому что власть все ж не равна людям, а и вовсе враждебна им), но появился объединяющий фактор в лице Сергия Радонежского, показал русским внешнего врага, который не был больше просто узкоглазым чужаком и/или угнетателем, а стал силой Антихриста, — тут-то все и объединились и случился Дмитрий Донской. Липкин как бы не замечает (ну и данных у него было меньше в 1980 году, видимо), что объединяющим фактором выступает при таком раскладе не просто махровый клерикализм, но и необходимость дружить против кого-то. У нас же, нынешних читателей, возникает подозрение, что не только идея моно-бога, но и национальная идея суть инструменты зла.
Отдельно хороши здесь его рассуждения о переводе. Как ни странно, Липкин, сам далеко не раз грешивший приручением, здесь подчеркивает важность и единственность переводческой честности перед переводимым, которая достигается только, по сути, отчуждением. Его пассажи против переписчиков восточных оригиналов и сейчас можно и полезно цитировать в любой дискуссии о переводе. Но в целом — поди пойми этих творцов с их двойной бухгалтерией.
«Техник-интендант» — прекрасная нарративная поэма о войне, вполне на уровне мировых образцов в этом жанре (интересно только, в каком месте Ахматова, слушая ее, «один раз плакала»).
Последняя в сборнике киноповесть житейска и чудесна, может стать основой для какого-нибудь передового сериала.


  

  

  


Leave a comment

Filed under just so stories

our brief respites

Borstal BoyBorstal Boy by Brendan Behan
My rating: 5 of 5 stars

Прямая и безыскусная (при этом — дисциплинированная и разнообразная) тюремная проза — и роман взросления, и автобиография, конечно, и кладезь знаний о том, как было все устроено у поздних (ну или ранних, смотря как смотреть) боевиков ИРА в головах. В общем, бесценная классика. Даже если вы больше из нее не почерпнете, кроме того, как жить в ливерпулской тюрьме в 1939 году.
Хотя на самом деле, конечно, это книга о поисках естественного прайда и нуль-родины. Нет, в данном случае это не ИРА и не Ирландия, как ни странно. Биэн отыскал подобных себе в той шантрапе, что населяла борстал (и управляла им), а они зачастую не были даже ирландцами. Такой вот удивительный поворот исторического нарратива и выверт национального сознания.

Confessions Of An Irish Rebel (Arena Books)Confessions Of An Irish Rebel by Brendan Behan
My rating: 5 of 5 stars

В продолжении его автобиографии «Шантрапа», которая была, в свою очередь, развитием жанра автобиографий, начатого «Островитянином», главное — уже даже не его ходки и сидки, хотя и они тоже были, а впечатления о богемной жизни Дублина конца 40-х — конца 60-х. Ну как богемной — Биэн довольно долго работал маляром. Ну как работал… в общем. Тут звучит голос Майлзова персонажа (да, Биэн этот текст преимущественно надиктовывал, а собирала его редакторесса, которой он до конца не простил того, что она англичанка). Биэн тут травит байки (не приврешь — не расскажешь) и очень любит выступать в жанре сократического диалога, восходящего к античным философам и учителям церкви. Из хайлайтов — отчет о французских путешествиях и знаменитых «Катакомбах», уже знакомых нам по книгам Кронина. Ирландский бит в его лучшем виде.

After the WakeAfter the Wake by Brendan Behan
My rating: 5 of 5 stars

В этой подборке — организованные остатки: рассказы, собранные по разным источникам, включая рукописные, и газетные колонки. Рассказы великолепны, среди лучших в жанре, колонки отчасти были растворены в «Ирландском бунтаре». Но пару выражений Биэн в язык тут нам все-таки подарил: «Пейте чай, пока мокрый», например, или «прораб на фабрике головоломок».

Учитель ДымовУчитель Дымов by Sergey Kuznetsov
My rating: 5 of 5 stars

Назвать последний по времени роман Сергея Кузнецова «семейной сагой» — это, понятно, проще всего, для такого не просто большого ума не надо, а не надо никакого вообще. Well, duh. Помимо того, что я давний поклонник СК, в этот раз для чтения у меня лично была еще одна причина — хотелось проверить некоторые свои догадки по поводу жанра «обывательского романа», которые постепенно слипались в голове последние несколько месяцев. Оказалось, таки да, «Учитель Дымов» (или дымов) — он и есть.
Ведь чем обывательский роман отличается от романов русского критического реализма о «маленьком человеке», вырастая, вместе с тем, из них? И там, и там ведь вроде бы мы видим обычного человека на фоне истории — и при этом в истории он никак не участвует. Разве что в виде жертвы тех или иных обстоятельств. Только классики у нас по этому поводу как-то мучились, а в обывательском романе таких страданий в подаче мы не наблюдаем. Слабость — или отсутствие — гражданской позиции, как бы говорят нам авторы обывательских романов — это нормально, это шаг за марксистскую этику и эстетику. На таких людях, которые говорят: оставьте нас в покое со своей ебаной политикой, мы не желаем принимать ничью сторону, мы хотим жить своей жизнью и заниматься своим делом (а нам не дают), — и держится, если вдуматься, жизнь на земле, ими и обеспечивается ее преемственность и, наверное, культура этой жизни.
Принимать стороны и бросаться в общественную борьбу, отстаивать принципы — это показатель не только «гражданской зрелости», но и нервный тик. Понятно, что государство нас никогда не оставит в покое, но можно уходить под радары и из-под прицела даже в такой адской системе, как советская (которая никуда не делась, само собой, она по-прежнему с нами). Вот о таких попытках и рассказывает СК на примере трех поколений семьи Дымовых. Так что здесь не столько «семейная сага», сколько «жизненные уроки» в их самом чистом виде.
О том же нам говорили и Джойс, и Семен Липкин, о том же нам говорит и Пол Остер — тоже в своем новом романе «4 3 2 1». С последним, кстати, у «Дымова» есть что-то общее, хотя авторы их друг друга не читали — вот эта интонация печали от выученного жизненного урока (Кузнецов вообще ее мастер, я должен сказать) и игры с различными воплощениями героя (только у Остера они симультанны, а у Кузнецова выстроены наследственно). Но читать «Дымова» на последних стадиях работы над переводом Остера мне оказалось очень полезно и утешительно.
Не знаю, можно ли считать это «мета-модернизмом», но как-то так. Извините за неровный почерк.



Leave a comment

Filed under just so stories

Irish bastards

Ulysses And Us: The Art Of Everyday LivingUlysses And Us: The Art Of Everyday Living by Declan Kiberd
My rating: 5 of 5 stars

Книга о величайшем, быть может, «обывательском романе» (тм) в истории человечества до сих пор: Киберд подчеркивает, что «Улисс» — роман и про людей, и для людей, простых и затрапезных, и задает простой, по сути, вопрос: как вышло так, что он был кооптирован академиками и истерическими фанатами, перестал быть книгой для чтения и стал книгой для расшифровки и декодирования «интеллектуальной элитой» (ответ там тоже есть, в общем, и — не считайте это спойлером — Джойс сам приложил к этому руку, заморочив Гилберта и Линати «схемами», тем самым предохраняя текст от «каннибализации»; удалось ему это или нет — уже другой вопрос). Ключевой образ тут: даже личная копия Хемингуэя, знакомого с Джойсом и преклонявшегося перед ним, разрезана только в начале и в конце.
Но книга Киберда — совершенная бесценная точка пересборки. Он не предлагает «ключ» или «трактовку» — он бережно ведет читателя по тексту, предлагая ему некоторое количество других углов зрения на «Улисс», линейного и симультанного. «Обывательский» же это роман не просто из-за героя — «маленького человека» из школьной программы (там они все такие), — а потому, что непримечательна вся жизнь Леопольда Блума. С ним не происходит ничего чудесного, героического, даже сколько-нибудь из ряда вон выходящего. В выведении непримечательного на первый план (какими средствами — тоже вопрос другой) и есть дар модернизма нам. И уже поминавшиеся «Записки жильца» Липкина и «4 3 2 1» Остера в этом смысле — тоже романы модернистские, без всяких –пост-, мета- и прочих приставок. Но где-то близко к началу этой линейки высится, конечно, «Улисс».
Книга вообще демонстрирует фигуры высшего пилотажа великолепного литературоведения. Один из углов зрения, предлагаемых Кибердом: «Улисс» — это роман «гэльского возрождения», а так на него смотрят нечасто. Сопоставляя повороты сюжета со временем написания тех или иных эпизодов в диапазоне 1917—1922 годов, он показывает, как «изобретение Ирландии» отражалось в тексте (это среди прочего). Один из лейтмотивов, о котором он, правда, говорит как-то мимоходом, — это «stranger in the house»: из-за Бойлана, в частности, Блум бродит весь день по городу, чтобы не мешать Молли. При этом ни он не является воплощением или символом интеллигентного ирландца, фигурой заменяющей самого автора (как таким альтер-эго не является Стивен; ну, оба они — не нацело Джойс, как минимум), ни Молли — матери-родины, Ирландии. Скорее они — смутные отражения, тени на стене, и в этом, опять же среди прочего, — гениальность Джойса. А изгойская перипатетика Блума — отражение эмиграции и изгойства «диких гусей» Ирландии начала ХХ века (до них были другие, но нас интересуют эти — их тоже так называли; это эмиграция из «эстетических разногласий» с системой).
Блум, понятно — everyman, задел на будущего Уховьёрта, человек смутной принадлежности, неправильный еврей, чужой в своей стране, и тут представляется уместным присмотреться к нему как к основе системы ценностей самого Джойса. Зная все, что мы знаем про эту пару «безмолвного брака», Польди и Молли, легко представить дальнейшие отношения родины и ее задумчивого изгоя, то ли мужа, то ли сына: они, конечно, будут как-то взаимодействовать и дальше, никуда не денешься, но отношения их будут далеко не такими радужными, как хотелось бы надеяться («да»-то оно «да» в конце, но что это за «да»? натурально «мама тебя любит, а ты ее бесишь»). Не забываем, что, как только роман вышел, в уже Свободном государстве его мигом запретили.
Еще две темы для чьих-нибудь будущих диссертаций (я просто не очень знаю, может и есть они уже; да и с хорошей точностью есть):
— отцы живые и мертвые у Джойса и Бартелми. Бартелми не на пустом месте свою статую мертвого отца возводил — в фундамент его передвижного постамента прочно вмонтирован «Улисс»;
— и вот еще о чем Киберд говорит здесь лишь впроброс: мотив разбитого зеркала здесь и в «Повесе западного мира» Джона Миллингтона Синга (1907).

Ancient Ireland: Life Before the CeltsAncient Ireland: Life Before the Celts by Laurence Flanagan
My rating: 4 of 5 stars

Честная попытка маститого (и, увы, ныне покойного) северо-ирландского археолога воссоздать жизнь Ирландии времен мезолита, неолита и бронзы для широкого читателя. Попытка, надо признать, не очень удачная, поскольку об этом времени к моменту написания книги (конец 90-х) не было известно ни хрена, да и сейчас — немногим больше. Т.е. автор обстоятельно каталогизирует археологические находки, но нарратива у него не получается, потому что он ученый, а фантазия и ученые — вещи несовместимые или, по крайней мере, редкие. Не фон Дэникен, в общем, хотя временами «археологи шутят», и это очень мило. Но полезного в ней тоже много.
Читая ее, мне никак не удавалось избавиться от мысли: а что археологи будущего скажут о нашей нынешней, гм, цивилизации, на основании находок, ну, скажем, весьма материальных топоров? Вот то-то.

Кубик 6Кубик 6 by Михаил Гаёхо
My rating: 5 of 5 stars

Бекетт жив, здоров и живет в Питере. К тому же он брат Магнуса Миллза и родственник Евгения Клюева. Математически-мистический роман Михаила Петровича — тому очередное подтверждение. Только если филолог Клюев овеществлял метафоры и работал в нравственно-этическом поле (по крайней мере, в «Между двух стульев»), то Гаёхо в «Кубике» метафоризирует формулы и действует в поле чистой логики и абстрактного мышления. Получилась гениальная притча — и весьма деловитое приключение, конечно, с характерами и пейзажами (а еще это роман о любви). Тот редкий случай, когда читать текст по-русски было для меня настоящим квестом — ну, потому что МП так умеет.
В общем — chance & happenstance, теория относительности, принцип неопределенности, теория множеств, некоторое количество игровых теорий и теорий случайности, похоже — теория струн, но не уверен, вот вот это вот все… Перефразируя самого автора, знал бы слова — умел об этом рассказать.

James Joyce's Odyssey: A Guide to the Dublin of UlyssesJames Joyce’s Odyssey: A Guide to the Dublin of Ulysses by Frank Delaney
My rating: 5 of 5 stars

По сути, это путеводитель — по Дублину романа, по Дублину Джойса, Дублину 1904 года и конца 1970-х, личному Дублину автора и нашему личному Дублину. На него наложится, несомненно, и ваш личный Дублин. С точки зрения вспашки текста «Улисса» он, конечно, мелковат, но там и задача так не стоит, для этого у нас есть сам роман. Главное — что автор прочерчивает нам топографические карты и расписания перемещений героев и персонажей, иллюстрирует их картами (впрочем, не весьма точными — бордель Беллы Коэн он размещает почему-то на параллельной улице, а не там, где надо), уместными картинками, пустяками, фактами и фактоидами, анекдотами и, само собой, цитатами. Чтения романа эта книжка, разумеется, не заменит, но в прикладном смысле она если не уникальна, то, по крайней мере, полезна. Вот только ходить по городу с ней будет трудновато, она квадратная в сечении.


  


Leave a comment

Filed under just so stories

brief respites

The Irish Writer and the WorldThe Irish Writer and the World by Declan Kiberd
My rating: 5 of 5 stars

Продолжение и дополнение его же «Изобретения Ирландии» — и своеобразная временна́я петля: это сборник статей, написанных частью раньше основной глыбы смыслов, из которых эта самая глыба, конечно прорастает, — но он и захватывает интересный период потом: «что же было дальше, Веничка?». В частности — генезис явления «Кельтского тигра»; и, конечно, превосходный очерк о Ричарде Эллманне. Видно (и сам автор этого не скрывает), как модифицировались его воззрения на отдельные фокальные точки в литературной истории Ирландии, и кое на что Киберд в этих текстах смотрит пристальнее. Совершенно необходимое чтение для всех интересующихся, я бы решил.

У приоткрытой двери: Оккультные рассказы (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CXCV)У приоткрытой двери: Оккультные рассказы by Георгий Бриц
My rating: 1 of 5 stars

графоманская ебанина, похлеще его же романа. иногда кажется, что это шутка, но нет. кстати, “загадочный символ”, который там в начале приведен, – это схематическое изображение неолитического долбила с Оркнейских островов

А.А.А.Е.: Роман приключений. Том II (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXIV-Б) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ССХXXIХ)А.А.А.Е.: Роман приключений. Том II (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Т. XXIV-Б) by Андрей Иркутов
My rating: 2 of 5 stars

Написанная на отъебись шизофреническая агитка перманентной революции, модный в те времена кинороман из заграничной жизни, даже с потугами на какой-то юмор. Азиатская, как везде в то время, экзотика с оттенками Большой игры (и дипломат, списанный явно с Карахана, только без первой буквы, еще не репрессированного — он, правда, не служил в Афганистане, зато занимался всей Азией). В общем приключения довольно бульварны (как раз такое вот, только гораздо убедительней, эмулировал Пинчон в AtD), перемещения совершаются с легкостью, времени не существует, а аннотация имеет мало отношения к действию: революций там никто не устроил, повестка дня тогда включала критику Ганди за непротивление и помощь немецким рабочим — видимо, спартакистам — завалить систему. Ну и да, советские чудо-герои, которые говорят на многих языках. В 1924 году. Их все боятся и уважают.
Много загадочного. За границей все здороваются «алло», подают крем из дичи, пьют виски с содой (или с перцем почему-то), действуют непонятные клигрупсы, там делают грэт хавук и устраивают штрайки. Дорога из Нью-Йорка в Канзас занимает 7 часов (непонятно, каким транспортом), а потом машина едет в Холливуд (так! с Тексасом, кстати, они тоже почти угадали, зато там пишет писатель Уптон Синклер). Главный колдун Нью-Йорка (похоже, имеется в виду Ку-клакс-клан) и мясной миллиардер думает о женке. Вообще страсть авторов к уменьшительно-ласкательным суффиксам заставляет заподозрить в них олигофренов. Но продолжим. Консервы имеют в своем этикете. На пароходе в машинном отделении работает кочегарка, а пропеллеры самолетов теряют точность своих оборотов. Пулемет садится от набившегося в него песка. На самолеты прилаживают снасти. Японцы носят броссалино (это шляпа такая). В Иокогаме советский торгпред носит фамилию Свидерский. В Индии у девушек босые почти ноги. В жару англичане там пьют глинтвейн и курят бесконечные трубки. Утюжат бока и спины чугунными плетками. Скачут тридцать верховых фашистов. Что все это означает, я не знаю. Зато есть прекрасное слово «стачколомы», вместо чудовищных известно чего.
Как ни странно, левая критика романа, см. образчик в конце, была не так уж далека от истины. Роман дрянский, его мало что искупает. Разве что личность одного автора — Владимира Веревкина, который действительно бывал во многих описываемых местах, потому что плавал на торговом флоте (например, он знает, что в Иокогаме есть свой Бунд), и его книгу «Большой Каботаж: вокруг Азии летом 1925 года. С рис Доброклонского» я бы с удовольствием прочел. Ну и да: кончили авторы плохо, но по-разному: Каррика (Иркутова) шлепнули, натурально как шпиона (видимо, шотландского), а вот Веревкин проник, судя по всему, как журналист-расследователь, в уголовный гулаг, ушел в побег с зэками, которые взяли его на мясо и, само собой, съели где-то в тундре.


  

удивительный образчик советского кино из заграничной жизни. “по мотивам” “гиперболоида” – это сильно сказано, от романа там не осталось ничего, даже гиперболоида (вместо него сначала фагот, потом телескоп). я, конечно, не разделяю общего недоумения, зачем его снимали, – это-то как раз понятно. но. перво-наперво, я его смотрел, как фильм, в котором Александр Гаврилов играет роль Олега Борисова, играющего роль Петра Гарина, и так он смотрелся гораздо органичнее, потому что в образе этом – сплошь Агавр. а прочих хороших актеров (Копеляна или Кайдановского, которые все равно переигрывают) там убивают довольно быстро; остальные по мере сил изображают то, как себя ведут французы, немцы и американцы – по их представлениям: пьяные бюргеры, например, орут нестройным хором “хозяин! эй, хозяин! пива! еще пива неси!”. конечно, трогательно воссоздание Парижа 20-х годов средствами Ленинграда начала 70-х (или Германии средствами какой-то Прибалтики). например, советская крошащаяся бетонная плита, которой вымощена площадь перед постоялым двором на рю де Гобелен, или советское метро там же с надписями “sortie”, натрафареченными на дверях. занимательны также представления авторов фильма о культурных кодах: эпоха джаза, к примеру, там представлена в ресторанах кабацкими аранжировками “when the saints go marching in”, а почти все персонажи неизменно насвистывают “glory glory halleluja”. самое веселое, конечно, – морская тема. винтажные машины едут к яхте по причалу, у которого ошвартованы два белоснежных пассажирских теплохода 60-х годов постройки (класса “актриса” примерно), а сама яхта ошвартована! у стенки! под полными парусами. видать, для наглядности. прочих достоинств, искупающих существование этого фильма, не обнаружено. кроме Гаврилова, которого я теперь при встрече не смогу не подозревать в вынашивании планов захвата мира

  


Leave a comment

Filed under just so stories

our evening school

может показаться, что в последнее время никаких досугов у нас нет, но они все-таки есть. и даже вечерняя школа

Kenneth Patchen: Rebel Poet in AmericaKenneth Patchen: Rebel Poet in America by Larry Smith
My rating: 5 of 5 stars

Хорошая биография в контексте эпохи и тем самым – прикладной учебник американы. Как ни странно для книг такого жанра и подхода, портрет человека в ней тоже вполне выписан, а такое бывает редко — и только если автор пишет очень по любви.
Про самого героя я тут, пожалуй, не буду, оставлю до лучших времен, иначе сейчас никогда не остановлюсь. Скажу только, что для «пролетарского поэта» у него было вполне хорошее классическое (хоть и не оконченное) образование: изучал он античку, оттого у него ее много в текстах, а сломался на курсовой по Аристофану (там отдельный анекдот, тоже как-нибудь в другой раз расскажу). Прото-битник, он всю дорого активно отталкивался и от ярлыка битников, и от ярлыка «сан-францисского ренессанса», ибо скитался по стране из других соображений (пожил даже в Полинге, где работал дворником в школе), хоть и любил (керуаковский жест) включать погромче проигрыватель, чтобы не слушать глупостей, какие обычно говорят на вечеринках. Ну и да, «джазовую поэзию» именно он разработал первым, а не эти парни (и даже не тезка Рексрот). Отдельно, конечно, занимательная была его фиксация на России — собирался ехать туда в 30-х, хоть, возможно, и не всерьез, и подумывал изучать русский язык.
В биографии Смита есть еще один бонус — это хороший обзор сцены пролетарской литературы и самиздата 30-х годов, в которой Пэтчен заматерел и созрел как поэт и прозаик. Здесь же можно найти ответ на вопрос, почему его не подняли на щит в совке (не подняли на совок, гм). Смит считает, что его и некоторых других популярность была извращена и замазана американскими реакционными историками литературы в 50-х (это помимо «заговора молчания», сопровождавшего его творчество всю жизнь). А поскольку советская критика ничего своего не придумала, ни одной свежей мысли никуда не внесла и все пиздила у Запада, то точка зрения махровой литературно-исторической американской реакции стала и ее точкой зрения, тут-то они и сомкнулись. Поэтому Пэтчена определили в «модернисты» и «экспериментаторы», а «прогрессивную пролетарскую роль» его замазали. А кроме того, Пэтчен был по жизни диссидентом, а такая социальная функция не приходится ни к одному двору. К слову сказать, идиоты в русскоязычном пространстве не перевелись до сих пор, о чем свидетельствует, например, такой наброс в нынешнем хипстерском издании: http://www.lookatme.ru/flow/posts/mus…
Но вообще книга очень одухотворяет — в частности тем, что не оставляет надежды на справедливость и воздаяние за честный литературный труд. Почти всю жизнь средний доход Пэтчена составлял 1000 долларов в год или меньше.

Inventing IrelandInventing Ireland by Declan Kiberd
My rating: 5 of 5 stars

Книга удивительная, способствующая радикальной перекройке матрицы, — и ее невозможно, конечно, охватить единым взором, поэтому ограничимся краткими, разрозненными, ни на что не претендующими заметками (а подробнее о ней все равно наверняка расскажет Шаши, и не раз).
В частности она — о поисках национального в себе и людях вокруг, не говоря уже о том, что это гениальное пособие по ирландской литературе последних примерно полутора веков. Взрыву мозга и распаковке смыслов (тм) способствует то, что это образец синтетического сравнительного литературоведения, где намешано несколько подходов — тут и марксизм, и фройдизм, и гендерные исследования (не без феминизма), и пост-колониальный дискурс (ни один, понятно, в каждый данный момент времени у нас в головах не держится, головы у нас не для этого). И очень все это актуально для нас нынешних, поскольку генезис самоопределения Ирландии без особых усилий натягивается и на эту страну и ее население — если и не по аналогии, то каталитически: хочешь понять себя и разобраться с совком в себе — читай про Ирландию. Кто о чем, а вшивый — известное дело.
Штука в том, что становится понятно: Россия пережила сходную в некоторых смыслах историю — она тоже была колонизирована империей, но хитрость тут в том, что имперская колонизация почти весь ХХ век была партийно-сословной. И теперь национальное самоопределение как де-колонизация — это поиск и (пока безуспешное) нахождение стиля. Понятно, что от советского прошлого нам просто так не отряхнуться, поскольку ни советские методы мышления, ни стилистические приемы коммунистической колонизации из голов никуда не девались. Ирландская парадигма здесь может послужить хорошим катализатором деконструкции этого мыслительного говна, хотя едва ли дело ограничится только этим. Русскую классику можно не предлагать — она тоже имперский инструмент, и покуда активно присутствует в дискурсе (некритически, т.е., а надо бы — как «Майн кампф», с соответствующим справочным и пояснительным аппаратом), Россия не войдет в окружающий ее мир на равных, а будет и дальше оставаться букой, бякой и страной-изгоем. Кстати сказать, Абрам Терц это прекрасно понимал — у него с советской властью, как известно, были эстетические разногласия.
Отдельная тема у Киберда — инфантилизация прошлого. И это мы наблюдаем вокруг в изобилии и ассортименте: совкодрочеры смешивают возрастные особенности собственного личного развития и неизбежно искаженного восприятия с особенностями хронотопа. Смена (или демонтаж) парадигмы будет возможна еще и только после того, как пипл перестанет ностальгировать по собственному детству и научится его худо-бедно объективировать и относиться к нему хоть сколько-то отстраненно.
Читая об изобретении ирландцами себя, становится отчетливо видно, насколько нелепы попытки национального само-определения через противопоставление себя как нации тому, что НЕ она (сопредельным народам, иностранным агентам, чему угодно). Насколько же глупо выглядит идеология, основанная на противодействии внешнему и внутреннему «другому», не говоря уже — опасно, но это мы и так видим невооруженным глазом (единственный глаз, на самом деле, какой мы предпочитаем). Позиция это слабая, жалкая и глупая, но жалеть ее авторов и сторонников как-то рука не поднимается.
О занимательном: Колониальная культура в лучшем своем виде — сродни языковому «остатку», она пытается выстоять против имперского «стандартного диалекта» метрополии (сколь угодно абстрактной). Потому-то у нас сейчас такие проблемы со стилем современной русской литературы, не иначе. Все живое и непривычное гасится если не выморочной еще советской «нормой», то — возмущением «простого народа Ирландии», нашего «широкого читателя», в которого норму эту вбивали шпицрутенами. Читатель этот еще не вымер, так что нечего удивляться такому количеству доносов. В истории самоопределения Ирландии этот слой «сознательного населения» назывался «травой» (или «супертравой» в отдельных выдающихся случаях).
Киберд в какие-то моменты плавно переходит от колонизации к другому ключевому понятию — оккупация, и тут в голове начинает играть песня Александра Дёмина: «Восстанавливая себя, словно страну, пережившую оккупацию…» и далее по тексту. Дёма явно такие вещи знал еще в 80-х, хоть и слукавил, вставив слово «словно», поскольку и Ирландия, и Россия с оккупацией явно знакомы, а в России она продолжается до сих пор. С учетом того, как происходила осмысленная деколонизация/освобождение Ирландии, и того в России осмысление самого факта колонизации еще, похоже, не началось, становится болезненно ясно, что впереди в обозримые десятилетия нас ничего хорошего не ждет.
Две последние главы книги Киберда — о переводе, и это, я бы сказал — жемчужина «переводоведения»: о том, в частности, что лучшие авторы ирландской литературы не ложились под имперский язык (целевой аудитории, в данном случае — английский), а подрывали и развивали его, отталкиваясь от языка колонии. И только в силу этого удалось родиться богатой, самобытной и ценной литературе (которую, впрочем, мы, в массе своей, не знаем все равно, ибо языковой порог очень высок, но это не отменяет) в лучших своих проявлениях. Только к этому, ясное дело, все не сводится (а нам и вовсе такое трудно понять, потому что, как ни верти, а мы носители имперского языка; говори мы по-татарски или по-якутски, все, наверняка воспринималось бы иначе). Но главное тут то, что, вслед за Беньямином, Киберд считает перевод процессом грамотного (вос)создания национальной идентичности. Еще раз, для ясности: «норма», «стандартный диалект» в наших условиях — инструмент имперской колонизации сознания, введения единомыслия в той или иной форме, и противодействие ей — задача любого мыслящего человека. Эта нехитрая мысль, как мы видим, зацепилась пока лишь в очень немногих головах в обозреваемом пространстве, а потому и будущее наше, как ни болезненно это осознавать, довольно уныло и блекло.
Есть у меня и пара точек несогласия с Кибердом:
— то, что Бекетта он рассматривает только и исключительно как писателя религиозного. Понятно, что такой подход ему нужен в риторических целях, для выстраивания собственной парадигмы «изобретения Ирландии», иначе эта книга бы не закончилась никогда. Но Бекетт настолько не только религиозный автор, хоть Киберд и показывает очень убедительно, как он стремился осмыслить свою апостазию от протестантизма — параллельно Джойсу, кто так же отлагался от католичества. Однако хороший повод для дальнейших размышлений — описываемое Кибердом логичное стремление Бекетта к идеалам пуританизма, выражавшееся в частности, в борьбе с театром средствами театра (пуритане, как известно, довели это до абсолютного предела, попросту запретив театры нахуй), в частности — в натуральной войне с актерами, которых он ставил в невозможные положения. Ну и да, еще то, что восточный мистицизм у него был вполне опосредованный, через Шопенгауэра, но это вы, наверное, и без меня знаете, а такие призмы, как мы увидим, в частности, у битников потом, оказываются вполне продуктивными.
— Патрика Кавану Киберд почему-то называет «второстепенным поэтом», и вот это решительно непонятно. По мне, так Кавана будет, пожалуй, покруче Шеймаса Хини. Возможно, он проясняет свою позицию в каких-то других своих книжках, а, возможно, это у него временное — как было в случае с Йейтсом, в чем он сам признается: он Йейтса поначалу очень не любил, а потом ему старшие братья по разуму объяснили, дескать, как ни дергайся, приятель, а к Йейтсу ты рано или поздно придешь. Поглядим.

КвадригаКвадрига by Семен Липкин
My rating: 5 of 5 stars

Вот, добрался наконец. Книжка давно стояла, куплена была сразу по выходе еще на родине — и боги, как же скверно издана она, какой там кошмарный набор с опечатками. Тяжкое наследие «Вентуры» и темных девяностых, не иначе. Но это не главное, разумеется. Липкин, судя по всему, человеком был порядочным — и, как выяснилось, прозу писал хорошо. Это к переводам его по-прежнему есть вопросы, но из-за того, что он в первую очередь известен как переводчик, конечно, я и стал его читать, интересно же. И не прогадал.
«Записки жильца» — гениальный небольшой роман об Одессе (всегда приятно пополнить знания о городе-побратиме и его литературной традиции) и ее жильцах. Построен он на одном нехитром тезисе, из-за которого в те 14 лет, когда писался, писался он в стол без всякой надежды опубликовать. Тезис такой: жизнь всегда противоположна власти. Поэтому у меня даже определение жанра возникло (и кое-чем подкрепляется, но об этом позже) — «обывательский роман», примерами которого, видимо, могут служить «4 3 2 1» Остера и, похоже, «Учитель Дымов» Кузнецова, но его я пока не читал, так что говорю же — позже. Это роман о простой жизни, да. Под радарами.
Только у Липкина есть и другая мировоззренческая доминанта, и вот за нее ему бы точно в 70-х не поздоровилось. Она, как и первая, по сути своей проста и здравомысленна: национализм — это плохо (смотрите, как трудно с ним было в Ирландии). Фашизм, как его непосредственное порождение, — массовое движение народных масс против демократии. И вообще придуман не в Италии и не в Германии, а в России, потому что революция, чье столетие мы в прошлом году небезосновательно предпочли не заметить, была, по сути, фашистской. Доказывает это Липкин просто и прямо: все население «дома Чемадуровой» (и всей Одессы как города исторически космополитического), разнообразное по своему национальному составу, так или иначе от нее пострадало. В том числе — и этнические русские, потому что «массовое движение народных масс» не станет разбираться с каждым отдельным случаем, счесывает всех в могилу или концлагерь частым гребнем. А то, что среди комиссаров и «старых большевиков» было много евреев, никакой роли не играет, они тоже свое получили так или иначе — и только, в общем, потому, что не просто вступили со властью в диалог, а натурально легли под нее или решили ей послужить. В общем, весьма созвучно нынешним временам, в которые фашизм из прошлого власть уже притащила.
Мемуары его — несколько другая история. Вообще мне чем дальше, тем больше кажется, что воспоминания и дневники — единственный жанр и наследие советской литературы, который до сих пор имеет право на существование, а все остальное, за редчайшими исключениями, лучше просто забыть, как будто и не было этого никогда. Там только в неопубликованном, непубликуемом и вообще запретном есть жизнь, во всем остальном ее нету. Хотя нет, забывать (как и прощать), конечно, не стоит, иначе где мы окажемся. Местами у Липкина есть чудные разборы советской поэзии, как мейнстримно-официальной, так и не очень, а местами он явно сводит счеты с некоторыми персонажами (и в этом, в общем, мало чем от них отличается). Но важно для нас свидетельство непосредственного очевидца, изнутри явления, так сказать: советская литература (и социалистический реализм как метод) к собственно литературе никакого отношения не имеет, это чистая (и отвратительная) идеология. Ее даже «плодом творчества» считать нельзя, не говоря уже о «произведении человеческого духа».
Помимо прочего записки его — весьма занимательная экскурсия по Москве через десятилетия. Несмотря на ход времени, в окололитературных кругах не менялось ничего (ну, за исключением смены властителей) — как была помойка еще с дореволюционных времен, так и осталась (подозреваю, до сих пор, но, к счастью, о нынешних «властителях дум» мне мало что известно). Натурально аналоговый фейсбук такой, только алгоритмами этой соцсети выступают водка, закуска, телефон и прогулки по бульварам. С той поправкой лишь, что до чего же скучную жизнь вели все эти люди, до чего узки и ограниченны они все были в своих воззрениях (о списках чтения уже не говорю) и — самое поразительное — они начинали числить себя в стариках лет примерно с сорока. Как же они остаток своих лет (порой — немалый) жили-то? Хочешь не хочешь, а удивишься.

p.s. забыл дописать про конструкцию его романа: она вполне модерновая или даже пост-. основного времени повествования там так немного, что постепенно складывается ощущение, что герой-рассказчик сейчас не так важен, как истории, которые он как бы рассказывает, и его флэшбэки. т.е. жизнь для Миши Лоренца где-то в начале 50-х годов, когда он вернулся в родной город, и началась мирная (относительно) жизнь, не реальнее того, о чем вспоминает. и заканчивается роман ровно на таком флэшбэке, когда он уезжает из Германии. такие игры со временем очень показательны в этой самой, нашей непредсказуемой истории.


  

  

  

  


Leave a comment

Filed under just so stories

actually, I can

ох… вчера – и отчасти сегодня – был день непреходящего смущения. переводить книжки – дело одинокое, а ваши слова укрепляют живущее во мне убеждение, что все это еще и не напрасно, поскольку, чего греха таить, прям веришь в это далеко не всегда. в общем, спасибо вам, дорогие друзья из разных жизней и walks of life, за все то прекрасное, что вы мне наговорили повсюду. я вас всех люблю и постараюсь оправдать доверие

ну а теперь новости родного города для интересующихся:


Leave a comment

Filed under just so stories

patching up

Афганистан (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CLХХIV)Афганистан by Лариса Рейснер
My rating: 3 of 5 stars

Начинается все как лирический дневник/травелог — именно такая сентиментальная эссеистика, избегающая жанровых определений, нам и нужна: узнавать о тех местах, где никогда все равно не побываешь, да еще и на машине времени, так лучше всего, и это гораздо познавательнее всяких скрупулезных отчетов. А потом начинаются вставные челюсти, ради которых все это и было написано: о буржуях и Ленине, о пролетариате, о дипломатии и прочая ебанина. Но все равно Рейснер была хорошей стилисткой, как бы к ней ни относились. И вообще это довольно занятное примечание к Большой игре. Слушали бы власти «валькирию Ларису» — не полезли б в Афганистан, ни тогда, ни потом. Она очень доходчиво поясняет, почему этого не нужно было делать.

Путь колеса (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXХXIII)Путь колеса by Антон Ульянский
My rating: 2 of 5 stars

Вообще говоря, конечно, это графоманская писанина, но фантазия у автора вполне шизоидная и горячечная, а потому — занимательная. Написано все отвратительно — язык изломан советским журнализмом, и читать этот воляпюк, в целом, довольно тошнотворно, но мы пошли на эти жертвы. Внутри, среди прочего, — глобальный «Скайп» вместо интернета, блокировка неугодных доменов в масштабах целых стран, передача энергии посредством, видимо, «блютуса» и прочие чудеса 1930 года, хотя из рассказа, ставшего зерном для романа, ясно, что действие в романе относится к 1987 году. Слишком оптимистично автор в будущее смотрел. Представления о химии у Ульянского тоже подхрамывают, но в этом пусть разбираются специалисты.
География у него, однако, тоже идиотская, одна Оклагама чего стоит. Ну и да, при минимуме изысканий стало ясно, что таинственный Клифтон в Ирландии (которая у него считается Англия), оказался Клифденом, графство Голуэй, так что теперь мы знаем точно, откуда 30 лет назад начался пиздец планете.

Лаборатория великих разрушений (Избранные сочинения, т. I) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CLХХXV)Лаборатория великих разрушений (Избранные сочинения, т. I) by Симон Бельский
My rating: 2 of 5 stars

Бессмысленная хуета, хоть и антивоенная. Автор явно не знал, о чем и как писать, а потом бросал буквально на полуслове — но, видать, публика, читавшая «Ниву» сто лет назад это и хавала. У автора о-очень странные представления о ядерной энергии, но, скорее всего, именно у него Ульянский списал эту феерическую лабуду о газах, гасящих взрывы.
И тут, разумеется, оголтелый руссоцентризм: персонажи — если не русские гении, то непременно мечтают приехать зачем-нибудь в Россию. Подавив тошноту, так и хочется сказать автору: детка, знал бы ты, до чего ничтожна эта «держава» и насколько мало места в мыслях всего остального человечества она занимает. Как Гвинея-Бисау, какая-нибудь.

Под кометой (Избранные сочинения, т. II) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CLХХXVI)Под кометой (Избранные сочинения, т. II) by Симон Бельский
My rating: 3 of 5 stars

Здесь автор пытается познакомить нас со своими идиотскими представлениями о взаимодействии планеты Земля с пролетающими небесными телами, но ему не очень хватает фантазии, поэтому он сбивается на какую-то чепуху, напоминающую описание полотен Чюрлёниса. Мало того, к 12 странице он запутывается в количестве героев повести, хотя их общее количество не превышает десятка. Кроме того, не очень понятно, как автор представляет себе граммофон.
Однако этим кретинизм и ограничивается, надо признать, потому что картина мира у него, явно развитая из положения дел в православной России, получилась крайне потешная: тут и слияние мужчин и женщин в один пол, и мешанина из суеверий вместо религии, и журналистика как высокая литература. Гелиополис — едва ли не лучшая сатира на эту страну, возможно, даже лучше, чем у Краснова. Если закрыть глаза на псевдонаучный антураж, то очень даже идет в качестве каникулярного чтения.

У подножия Саян (Избранные сочинения, т. III) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CLХХXVII)У подножия Саян (Избранные сочинения, т. III) by Симон Бельский
My rating: 5 of 5 stars

Но взялся я за Бельского на каникулах не из-за сенсационного чтива, которым он пробавлялся в России, а из-за того, что он честно отработал дальневосточную тему. Вот этот том — прямо прекрасен. За одну фразу об Охотском море ему можно многое простить: «Когда мы подходили к берегу, туманы рассаживались на высоких береговых горах и, опустив в океан ноги, внимательно следили за маленькой черной “Марией”».
Не стоит, впрочем, обольщаться: Бельский бывал в этих краях по делам переселенцев, но остался типично русским лэнд-лаббером, сухопутной среднерусской крысой, мечтающей вернуться к березкам и степным покосам, как и многие его персонажи. К его чести, он и сам об этом пишет: дальневосточные края он не вкурил, а те, кто их вкурили, для него — чужаки. На Дальнем Востоке этим переселенцам (и их инспектору) дико и неуютно, им страшно под Сихотэ-Алинем и возле Тихого океана. Потому-то — и он прямо об этом говорит — русскую гопоту и голытьбу, переселявшуюся на ДВ, никак нельзя считать первопроходцами и даже колонистами: жидка у них все же была мышца в массе, исключения только подтверждают правило, и таких персонажей наш автор описывает как бы снаружи, не понимая и даже не пытаясь понять, чем же эти края их пропитали. Чужой он тут, но попытка у него — зачетная. И да, это гораздо лучше Чехова (с одной стороны) и Байкова (с другой) — этим сборником Бельского можно смело ставить в канон великой дальневосточной литературы, удивительно, что наши культуртрегеры его не издают.
Вершина, конечно, — рассказ «Золотая долина»: оживший пейзаж Пинчон-лэнда, нашедший много лет спустя отголоски в «Мейсоне-с-Диксоном» и «Винляндии». Можно даже заподозрить, что Пинчон заимствовал у Бельского, но нет.

По городам и весям (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXХXII)По городам и весям by Евгения Ярославская-Маркон
My rating: 5 of 5 stars

Превосходная, ядовитая и жуткая книга очерков о 20-х годах в этой стране — такая изнанка Ильфа и Петрова и одновременно подкладка Платонова. Совершенно антисоветская, очень человечная и честная, в отличие от килотонн пропагандистской публицистики, написанной штатными соловьями Луначарского. Честному человеку, конечно, невозможно было относиться к виденному и пережитому как-то иначе, например, верить большевикам или оставаться равнодушным. В итоге — портрет отвратительной гноящейся государственной машины под названием СССР: ведь очевидно, что из этой революции ничего хорошего и могло получиться, и ничем ее оправдать невозможно, поскольку это был переворот ради самого переворота и добычи благ немногими, а не то, в чем нас 70 лет пытались убедить. Большевики буквально все, к чему прикасались, превращали в говно.
Судьба автора отдельно удивительна, но об этом написано многое (самый, наверное, внятный очерк – у Луки Лейденского: https://lucas-v-leyden.livejournal.co… ): половина небольшой жизни в сопротивлении под радарами крепнувшей чекистской бюрократии. В этих очерках — тугих, плотных, граненых, отлично выстроенных — взгляд у нее даже не отстраненного этнографа, а натурально антрополога, и это очень важно и ценно, честно и правдиво (нет, это не синонимы).
А с точки зрения жанра это — пример того, как можно делать честную журналистику без всякой идеологической хуеты. Здесь газетные очерки поднимаются на самые высоты большой и настоящей литературы.

Аргонавты вселенной (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ХХХ)Аргонавты вселенной by Александр Ярославский
My rating: 4 of 5 stars

Дальневосточная атлантида постепенно выдает свои утопшие сокровища. Вот, например, биокосмист Александр Ярославский. Во Владивостоке учился в гимназии с 1907 по 1914-й, потом возвращался — издал там свои первые поэтические сборники, посидел за революционную агитацию, потом постепенно откочевал в Россию, хотя мог бы свинтить в Харбин.
Роман его — лихорадочный, сбивчивый, текст горячечный и бредовый, как было принято писать эмоционально-заряженную прозу в пост-символистских кругах и тем самым передавать напряжение чувств. Это перемежается редакционными отступлениями, где, в общем, верно излагаются основы космических полетов (на основе трудов Кибальчича и Циолковского, с легкой примесью Федорова), несмотря на периодические «искры радио, перелетающие через океан». Но до чего же слабо представляли себе все эти гуманитарии и сенсационные литераторы то, о чем писали. Вот у него персонаж «как бешеный» днями и ночами проводит некие эксперименты с радием, тщась изготовить ракетный двигатель, который впоследствии помещается в маленькую коробочку, которая также может служить бомбой. Какие такие эксперименты? Почему это нужно было делать круглосуточно? Не дает ответа. Сам не знает. Облом. У нас не производственный роман, я понимаю, но некоторые все же понимают суть описываемой работы, а тут не тот случай.
Раздражает, впрочем, не только это, но и постоянное сюсюканье, в которое впадает автор и его персонажи. Если преодолеть легкую тошноту, под конец отыщется целая залежь прекрасного хуеплетства про палеоконтакт, в чем наш автор сильно опередил и Дэникена, и Казанцева. Последний наверняка его читал.
Программная поэма «Анабиоз» — ну так себе, хотя рифмы там попадаются забавные. А вот его владивостокские поэтические сборники я бы с наслаждением почитал, только их пока нигде нет.
Но самое ценное и потрясающее в этом сборнике — дополнительные материалы, с автобиографией его жены Евгении (этот текст — вообще, по-моему, лучшее, что написано о жизни в раннем СССР) и биографические очерки. Вся эта информация существует, конечно, во множестве версий и источников, но тут собрана в более-менее единую картину, хоть, по необходимости, и не исчерпывающую. Какой же он все-таки был придурок, что вернулся из Германии — «расстреливаться». Две жизни загубил, скотина.

Thank You, Jeeves (Jeeves, #5)Thank You, Jeeves by P.G. Wodehouse
My rating: 5 of 5 stars

да, вселенная, которую мы потеряли. а может, и не было ее никогда. но уж совершенно точно не у нас

 

 

Doubleheader: Hurrah for Anything / Poemscapes & A Letter to GodDoubleheader: Hurrah for Anything / Poemscapes & A Letter to God by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Два переизданных перевертышем сборника.
«Ура всему» — это маленькие сюрреалистические зарисовки, то ли подписи к картинкам, то ли наоборот, картинки к подписям, не всегда понятно, что было раньше и было ли. Совершенно гениально.
«Поэзошафт» (ну или «Поэмозаж») — тут не стоит делать ошибку и считать его «сборником стихотворений в прозе»: на самом деле это единое высказывание с достаточно связным сюжетом, который, правда, с ходу не считывается, до того дробна и причудлива там система образов.
Завершается все это «Письмом Богу» — вполне пылкой разборкой на ту же тему, что обычно у Пэтчена.

First Will & TestamentFirst Will & Testament by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Второй сборник — манифестуальный вход в поэтическую вселенную Пэтчена. Из всей его поэзии (с прозой мы уже разобрались), я бы решил, в первую очередь переводить нужно именно его (чем во благовременье и займемся, видимо), он все ж самый показательный и цельный. Кроме того, стихи там перемежаются феерическими (буквально) абсурдисткими пьесами, собранными монтажом. Отдельно следует отметить маленький поэтический цикл «Казни в Москве», написанный в октябре 1937 года.

In Quest of CandlelightersIn Quest of Candlelighters by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Высокоабстрагированная лирика в прозе. Удивительного диапазона он все-таки был автор и работал в тех регистрах слова, когда становится уже все равно, как это называть, прозой ли, поэзией: это просто поток звуков и поток смыслов. Его единственный рассказ, опубликованный здесь, кстати сказать, великолепен. Это такой суровый реализм в духе Фанте и Хэнка, классика.

Regarding the Nature and Accomplishments of HeavenRegarding the Nature and Accomplishments of Heaven by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Сборник визуальной поэзии – скорее для разглядывания, конечно, чем для чтения. Но все равно поразительно.

 

Uncollected WorksUncollected Works by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Тоже самиздат – сборник из наскребенного по сусекам (в т.ч. из писем и т.д.). Но главное – это его картины (маслом и в цвете), которые на самом деле тоже, конечно, стихи.

 

Sleepers AwakeSleepers Awake by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Третий роман – ок, книга прозы – Пэтчена, текст такой же причудливый и дурокатый, как и остальные два крупных куска его прозы. Nonsensical в хорошем смысле, зыбкий и написанный согласно его принципам, сформулированным в других местах:

People in a book should be independent of people out of books. Literary living is bad enough without a literature that “lives.” Actually, for the last thirty years, there hasn’t been any artistic excuse for the writing of novels. The bad thing is that all the forms are wornout and flabby.

Each line of a book must overcome and dispense with the line which precedes it, the coarse wiping out the fine, etc. A change of gait—and often, even, a change of mount. How dull (and copyclerkish) it would be to write at one’s best all the time. How idle to praise freedom, and to do your own work like a slave.

Red Wine and Yellow HairRed Wine and Yellow Hair by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

В этом сборнике 1949 года – стихи более традиционные, гм, но от этого не менее прекрасные. И в рифму тоже есть.

 

The Silkscreens & Picture PoemsThe Silkscreens & Picture Poems by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Еще одна нарезка цветных картинок Пэтчена, самиздат.

 

 

What Shall We Do Without Us?: The Voice and Vision of Kenneth PatchenWhat Shall We Do Without Us?: The Voice and Vision of Kenneth Patchen by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Как бы официальная — и посмертная — коллекция картинок Пэтчена. А главное — превосходный текст Джеймза Локлина о нем.

 

When We Were Here TogetherWhen We Were Here Together by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Лирический (скорее) сборник — краткие высказывания, в основном — о любви, хотя с Пэтченом никогда нельзя быть уверенным, о чем в точности. О любви к Мириам, конечно, как и везде. Удивителен все же тот диапазон, в котором он работал всю свою относительно недолгую поэтическую жизнь (в среднем выпуская по книге в год). Чувак был неистощимо изобретателен.

The Dark KingdomThe Dark Kingdom by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Этот сборник цельный, довольно мрачный, если не сказать апокалиптичный. Впрочем, «мрачность» — как и часть его причудливой системы образов в ряде сборников по отдельности и вообще — становится несколько «ручной», если не забывать, что он считал себя духовным сыном Уильяма Блейка, а основную точку его системы координат составлял «Иерусалим».
По необходимости я вынужден не «рецензировать» его поэтические книги, а вот эдак приблизительно описывать, ибо лучшим осмыслением его (да и любой другой) поэзии будет просто переводить ее, пропуская через себя, иначе это будет просто сотрясение воздуха в духе тех критиков, которые, в общем, никогда не понимали масштабов его свершений.

Pictures of Life and of DeathPictures of Life and of Death by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Превосходный маленький сборник, в котором несколько его лучших типографски-визуальных стихотворений.

 


  

  

  


Leave a comment

Filed under just so stories

dark and stormy nights

Cloth Of The TempestCloth Of The Tempest by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Сборник разных «экспериментов», включая рисованные и типографские, начинается с отрицательных отзывов и презрительных блёрбов (то же самое повторил и развил впоследствии Соррентино в своем «Рагу по-ирландски»). А основу составляют исторические и мифологические размышления, глубина и охват которых вполне поражают воображения — от «простонародного» поэта такого, конечно, не ждешь.

Песни невозврата (Поэтическая библиотека)Песни невозврата by Евгений Клюев
My rating: 5 of 5 stars

Это без дураков великое граждански-лирическое высказывание — причем «гражданственности» в этом сборнике гораздо больше, чем герменевтической лирики, чего в книгах у Клюева раньше я не замечал. Книга очень цельная, пронзительная, безжалостная и совершенно правдивая. Каждый текст бьет в точку и отзывается во мне-читателе (что раньше тоже было не всегда). О родине, нас отдельных предавшей, о стране, которая уже не наша, о нас, кто давно не в себе, о внешней и внутренней эмиграции. Ничего лучше по-русски я много лет уже не читал.

Тайны Безымянной батареи (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ССХXIX)Тайны Безымянной батареи by Арсений Несмелов
My rating: 4 of 5 stars

Шедевр дальневосточного трэша, написанный примерно 4-5 журналистами с неведомой целью (поднять тираж своей газеты?). Топографический и понятийный антураж на месте, приключения в романе (который заканчивается буквально на полуслове — вернее на прыжке автомобиля в воды Амурского залива) — в духе фарса «Алло! Алло!». Что может быть лучше для подогрева любви к родине долгим зимним вечером? Публикация романа закончилась с закрытием газеты советской властью, так что и этого мы ей не-забудет-не-простим. А все авторы закончили плохо, хоть и в разное время. «Саламандре» огромное спасибо и низкий поклон за публикацию этого текста.

Безумный лама (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CСХХIV)Безумный лама by Валентин Франчич
My rating: 2 of 5 stars

Сенсационные безделки — и такое ощущение, что автору либо лень их было дописывать, либо редакторы тех изданий, где он ими зарабатывал, порезали их ради объема. Ни стилем, ни слогом, ни полетом фантазии они, впрочем, не блещут и ценности не представляют, кроме археологической. Смысла в них, впрочем, тоже нет никакого. А вот «Красную Голгофу» его я бы прочел.

Мой дедушка – памятник (Журнальный вариант. Факсимильное изд.)  (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCVIII)Мой дедушка – памятник (Журнальный вариант. Факсимильное изд.) by Vasily Aksyonov
My rating: 2 of 5 stars

Хотя раннего и среднего Аксенова я читал много (позднего — уже нет, это, как сейчас называется, за гранью добра и зла), именно эту пионэрскую хряпу как-то пропустил. В 1970-м был еще мал, а журнал «Костер» и вообще никогда не выписывал, а потом она слилась с горизонтов вообще. Тут, как выяснилось, все вполне неплохо (all things considered), есть какое-то количество дабл-антандров, начиная с фамилии главгероя, которая отчего-то постоянно читается как «Страпонов», но советским воляпюком, конечно, надо владеть, приключения лихие и совершенно неправдоподобные. И в журнальной версии еще была эта мастурбационная фантазия о свободе перемещений совграждан по всему миру, которую из книжного издания, как я понимаю, потом вычеркнули и весь мир сделали сказочно-условным).
Хотя уже и тогда у Аксенова со вкусом и чувством меры было плоховато. Ну и да — мы удивляемся (или нет?), откуда потом взялось это искрометное чудо самобытного писателя Пелевина. Да вот оттуда же — он весь из раннего Аксенова.

Between Silliness and Satire: On Black Humor FictionBetween Silliness and Satire: On Black Humor Fiction by Daniel Green
My rating: 4 of 5 stars

Развернутое эссе лучшего нынче метакритика и вдумчивого читателя о понимании т.н. «черного юмора» на основе критических разборов «Уловки 22» и текстов других авторов, так или иначе входивших в пресловутую «Антологию» черного юмора» Брюса Джея Фридмена. Автор разбирается в том, что составляет основу ЧЮ и чего там больше — черноты или комедии. При том, что почти всегда согласен с тем, что Грин говорит и как воспринимает те или иные тексты, поскольку мы с ним, похоже, вообще ведьмы одного шабаша, тут я впервые наткнулся на озадачивающее утверждение: ему-де не очень понятно, отчего Воннегут стал популярен у молодежи 60-70-х, ведь он же исходил из такого сильного разочарования в человеке и человечестве, а контркультура строилась на оголтелом, восторженном и ясноглазом идеализме (я утрирую). Да именно, блядь, поэтому. Тут, я думаю, проявляется наша с ним разница не столько поколенческая, сколько геополитическая. Отчего Воннегут был бешено популярен в совке, например, хоть и с запозданием? Не только же из-за того, что он смешной (в той его части, которая осталась не тронутой сознательными, сука, переводчиками), а смешное в совке, как и многое другое, было в большом дефиците, правда?
Впрочем, в других текстах своих Грин говорит о том, что точка зрения его менялась по ходу лет, так что я надеюсь найти где-то еще разъяснение этому странному умозаключению.

American Postmodern FictionAmerican Postmodern Fiction by Daniel Green
My rating: 5 of 5 stars

Это книжка о любимых писателях и некоторых их произведениях — небольшая (ок. 95 стр.), но плотная. Среди прочего, Грин тут задается вопросом, почему у ширнармасс и т.н. «критиков», которые их обслуживают, так не заладилось с постмодерном, хотя, казалось бы, книжки и книжки. Но я по собственному опыту знаю, что тот читатель, который не кондиционирован «нормами» и господствующими доктринами, гораздо легче воспринимает тексты любой сложности, чем читатель т.н. «умный». Он просто не знает, что есть некоторое «так надо» и воспринимает все естественнее… Но я отвлекся. Так вот, Грин пишет, что постмодернисты огребали нападки с разных сторон, и стороны эти были объединены зачастую только одним — злостью на постмодерн, если не ненавистью к нему. Так что же в экспериментальном подходе так возмущает критиков и академиков? — спрашивает Грин. И пытается ответить дальше: это комедия, абсурд и юмор, как ни странно, поскольку именно они — основном элемент в т.н. «чорном йуморе». Юмор же — дело очень индивидуальное, а эти самые критики часто оказываются его чувства просто-напросто лишены и не понимают, что Пинчон, к примеру, в первую очередь — очень смешной писатель, а паранойя, энтропия и второй закон термодинамики — это уже дело восемнадцатое; выделяя у него только это (ну и ища Смысл), они благополучно кастрируют автора и его заряд. Не только к Пинчону относится, конечно, хотя это наблюдение Грина относилось к нему. Именно насмешка постмодернистов над реальностью их оскорбляет, потому что миром у нас по-прежнему правят унылые идиоты. Посмотрите на нынешнюю русскую критику, ага.
Еще одно замечание на полях: не мне одному, оказывается, непонятно, зачем Бартелми при жизни антологизировал свои рассказы в этих монструозных сборниках — по 60 и 40 рассказов. Они же совершенно искусственные и мертвые в смысле подборок, там ничего не дышит, в отличие от первоначальных книжек, где все живое и светится. (Еще более в скобках заметим, что автор почему-то считает редактора Бартелми Кима Хёрцингера девочкой, но это, возможно, случайность.)
Это я, понятно, своими словами местами пересказал, у Грина все укладывается в несколько другую матрицу, но, как и в случае с его критикой критики, такие тексты наводят, что называется, на мысли, и не проводить параллели мы не можем — мир-то все-таки у нас един. А самое главное в таких книжках, как эта, — они заставляют снова поверить в силу слова и в литературу. Точнее в тот факт, что она где-то по-прежнему существует и разговаривает с нами.

Experimental Fiction NowExperimental Fiction Now by Daniel Green
My rating: 5 of 5 stars

Грин, конечно, прав — и в этой, и последующей книжках, — развивая тезис, что и модернистский, и постмодернистский эксперименты в литературе не были никаким подрывом устоев, что бы нам ни говорили сами авторы и их критики. Это было расширением старых приемов, надстройкой над ними новых (ну, относительно), а в итоге — раскрепощением их и шагами к новым степеням свободы. Это помимо совершенствования аппарата и инструментария отражения изменявшейся реальности после первой и второй войн и осмысления их. Ну и не только для авторов, само собой, была эта игрушка, но и для читателей, кому предлагались новые практики и алгоритмы чтения.
За что и любим мы их, а не вот эту вот мейнстримную жвачку, которую все пережевывают и поглощают в массовых количествах — в первую очередь потому, что «понимают» ее, или думают, что понимают, или считают, что думают, хотя утверждают, что любят ее не за это, а главным образом потому, что думать там не нужно. Я понятно? Теперь об узлах особого интереса.
Этот сборник очерков Грин начинает с разбора ДФУ — он в своем, разумеется, праве, ибо Уоллес, конечно, экспериментатор, но, как бы сочувственно Грин к нему ни относился, а относится он к нему с большим сочувствием, невозможно не видеть, насколько ДФУ мелок и вторичен по сравнению с другими персонажами этой же книжки. Начиная с его утверждения (цитируемого) о том, что дескать ирония постмодернистов происходит из тех же корней, что и молодежный бунт контркультуры, ха-ха, — или выяснения, что весь его анализ телевидения основан на просмотре рекламы и ситкомов. Ничего другого ДФУ, судя по всему, просто не смотрел.
А вывод, к которому приходит Грин, мне видится важным: хоть ДФУ и экспериментировал с формой, но он в первую очередь реалист, махровый и кондовый. Просто он отражал мерзкий окружающий мир 80-90-х мерзким современным языком. Возможно, такой угол зрения меня с его творчеством как-то примирит, пока не знаю. Но тут я понял, отчего он мне так активно не нравится: чувак просто не летает. Ну и да — ему просто не о чем было больше писать, что, конечно, сообщает нам о нем что-то дополнительное, не то чтоб оно было новостью.
Ну и еще из приятного: здесь я нашел подтверждение и тому, что Штукарство Дэниэлевски (или Данилевского, как его теперь стало принято называть) не стоит — да и невозможно — принимать всерьез. Лучше читать тех, у кого он подреза́л приемы, — Сукеника или Федермена, в частности. Хотя об этом я уже упоминал.

Агентство Пинкертона (Новая шерлокиана, Вып. XVIII)Агентство Пинкертона by Lydia Ginzburg
My rating: 2 of 5 stars

Первый роман Лидии Гинзбург 1931 года, с мучительной историей издания, поэтому мы не знаем, что там у нее было в начале, и судим только по тому, что видим. Это такой заход в парк «Пинчон-ленд» — с «глазами советского человека».
Вообще, конечно, это гибрид бульварного романа с политинформацией — т.е. если говорить по-простому, по-современному, Гинзбург пыталась написать политический триллер, а уж что вышло после множественных «редактур», оказалось совершенно шизофреническим. Потому что все, что там происходит, крайне бессвязно, автор будто бредит, лихорадочно, торопливо скачет с одного на другое. Да, есть особенности монтажа «младоформалистов», или как их там называли. Но это всего не объясняет. Как не объясняет и то, что роман был, по сути своей, халтурен.
А материал — благодатный. Колорадские трудовые войны, «пинкертоны», террористы, провокаторы, разложение ими профсоюзов… прямо «AtD», никак не меньше. Автор, к счастью, в послесловии поясняет, что события многих лет она спрессовала в один год для наглядности (в реальности эти события происходят с 1903 по 1908, но в романе они спрессованы в 1905-й и переставлены местами, так что любопытствующему предстоит решать отдельный ребус), — иначе это было совершенно непростительно, но, по крайней мере, становится ясно, что автор поступала так сознательно. Не то чтоб ей помогло «войти в советскую литературу», заметим.
И домашнюю работу она проделала, это видно, — хоть и по газетам (в Штатах сама Л.Я., насколько мне известно, так никогда и не была), и залепуха там не в цифрах и фактах, а в трактовках (приводящаяся здесь же в приложении брошюра Тагамлицкого, которая стала основой для романа, настолько бредова, что читать ее, в общем не нужно, — разве что для того, чтобы увидеть, кто и где первым начал бредить). И, конечно, в том, что Америка здесь подается человеком, у которого все представления о загранице почерпнуты из дурных переводов Дикенза, где губернаторы обязательно носят шпаги и у всех богатеев непременно есть «грумы».
Но все равно «глаза советского человека» — это еще полбеды. Беда — это «стиль советского человека», этот жеманный мещанский канцелярит курсисток, ставших секретаршами и выбившихся в домоуправы, который служит основой гладкописи т.н. «советской школы переводы» и перемежается полуграмотными цитатами из советской прессы («довлеет» там, конечно, что-то над чем-то, но это ладно). Которыми якобы говорят живые люди.
Но самый полный ад и кровь из глаз — это шизофрения имен и названий. Отдельным упражнением при чтении было пытаться перевести имена и названия обратно на английский, чтобы понять, хоть о ком идет речь. Чемпионом стала фамилия «Гавкинс», но с нею мы справились (да и вы, немного напрягшись, думаю, угадаете). А вот с одной — нет. В романе действует реальный персонаж, вполне пинчоновский, профессиональный провокатор, известный под именем Хэрри Орчард. В реальности его звали Алберт Хорсли, и Гинзбург выставляет его совершенно субнормальным кретином, каковым он в действительности не был, конечно (это к вопросу о трактовках). Так вот, признать его в персонаже Гинзбург, которого зовут «Альберт Гезерлей» возможным мне никак не представилось.
Так что добро пожаловать в Идаго, Мильвоки и Вумниг. Путешествие, я думаю, окажется, небезыинтересным. Если не заблудитесь.

Прогулка по Дальнему Востоку (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXХVIII)Прогулка по Дальнему Востоку by Claude Farrère
My rating: 3 of 5 stars

Невредное развлекательное страноведение такое, довольно поверхностный, но забавный травелог с обширными цитатами из Пьера Лоти. Извод этакого неглупого журнального чтива для барышень, недаров автор к ним все время обращается. А что все очень поверхностно – так это ж не трактат.
Бог знает, что было в оригинале, но перевод довольно живой и «не-советский», по крайней мере, голос рассказчика слышен.

Океания: Очерк и стихи (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. ССXII)Океания: Очерк и стихи by Konstantin Balmont
My rating: 4 of 5 stars

Прекрасный текст самого очерка (а стихи я уже и так читал почти все), очень искренний, хоть и экзальтированный. Все это Бальмонт действительно, видя, любил — и себя во всем этом он тоже, конечно, очень любил. И все было бы прекрасно, если б не обилие девербативов. Но таково, видимо, было его представление о красоте и звучности слога.


  

  

  


Leave a comment

Filed under just so stories

life back to normal at Cafe Rene

Лачуга должника и другие сказки для умных (Русская литература. Большие книги)Лачуга должника и другие сказки для умных by Vadim Shefner
My rating: 3 of 5 stars

Фантазер, все время изобретавший в своих то ли сказках, то ли фантастике великолепный извод совершенно антисоветского коммунизма, поэтому что удивляться тому, что его мало издавали, и мы можем быть только благодарны «Азбуке» за этот том.
Етоев в предисловии прав — стилист он такой тонкий, что его тексты живут, дышат, чешутся, потеют, поскольку совершенно несовершенны. Такая небрежность (но не глухота, нет), конечно, редко бывает достоинством, так и тут. Детские придумки Шефнера очаровательны, но в небольших количествах (поэтому-то у меня чтение растянулось на такой неоправданно долгий срок), а в больших, как и сами дети, — раздражают. Потому что меры Шефнер не знает.
Пафос Шефнера в этих сказках везде одинаков: деньги — плохо, духовное богатство — хорошо. Тут не поспоришь, но такой коммунистический идеализм как-то изрядно заебал, если по правде. Ну а приемов у автора немного: либо это казенная докладная записка со вступлением и заключением, написанная каким-нибудь незамысловатым персонажем, либо чьи-нибудь воспоминания о ком-нибудь, такие же незамысловатые (автор тщательно везде прикрывается, что он-де не писатель, а писатель — это вон Шефнер (и это еще одна черта стиля, эдакий наивный постмодернизм)), либо кто-нибудь кому-нибудь столь же незамысловато рассказывает. Причем в той части, которая про ленинградское детство, все, как правило, хорошо и раздражает гораздо меньше остального ласкового журчания советской сатирической казенной речи.
Ну и да — довольно-таки раздражают его идиотские стишки. Мне рассказали, что есть люди, которые тщательно собирали их в отдельные файлы, но я не так и не понял, зачем. В отрыве от характера (он везде примерно один) она даже не очень смешна.

The Famous Boating PartyThe Famous Boating Party by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Гениальные стихи в прозе. Не белые, не верлибры, не разбитая на строчки проза – стихи в прозе натурально, музыка прозы. Леонард Коэн наверняка его читал, местами это очень слышно.

Because it IsBecause it Is by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Еще одна книжка нереальных миров Пэтчена, с их удивительными персонажами, перетекающими из одного текста в другой. Загадка, конечно, в том, что по-русски Пэтчен обнаруживается примерно всего в одной подборке, озаглавленной “английская сюрреалистическая поэзия” (сами попробуйте).

Still Another Pelican in the BreadboxStill Another Pelican in the Breadbox by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Посмертный сборник очень раннего и очень позднего Пэтчена — собственно, остатки недоопубликованного в свое время. Ранние рассказы — в общем, грубый традиционный реализм, порой написанные сказом, напоминающим тот, что был у Олгрена или Уильяма Гойена. Стихи — тоже занимательные, многие (вот диковина) написаны в рифму и размер (здесь есть даже первый сонет, который опубликовали в «Нью-Йорк Таймз»).
Ну и пара рецензий — на переиздание Уитмена и Блейка. И там Пэтчен говорит дорогие сердцу всякого пытливого читателя вещи. Например, вот: «Эксперимент — это 9/10 искусства: всегда новое — пускай плохое — чаще так даже интереснее. Плохое новое стихотворение (с болью сердечной и кишками) лучше 10 У. Хью Оденов, какой день недели ни возьми». А вы спрашиваете, почему многую нынешнюю поэзию читать невозможно. Вот поэтому.

ГоворишаГовориша by Павлик Лемтыбож
My rating: 5 of 5 stars

Редакторесса этой книжки всеми силами пытается навязать Павлику роль эдакого «русского народного поэта», чего-то вроде Клюева или Есенина, но Павлик, разумеется — далеко не только они, потому что его диапазон литературных «отцов» в этой книжке невероятно широк. И нужно быть уж очень кривоглазым, циничным или ура-патриотичным, чтобы видеть в нем только продолжение «русского народного стиха». Павлик — поэт мира, русскость в нем — далеко не главное (хоть он ее порой и манифестуально провозглашает), в зипун и армяк он лишь рядится (и то не всегда), как митьки рядились в ватники и тельники. Это высокий кэмп — то, что он делает, это, конечно, превосходит узкие национальные границы.

Patchen's Lost PlaysPatchen’s Lost Plays by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Две чудесные пьесы, у которых, конечно, нет шансов вдруг возникнуть на русском, тем более на сцене. Первая, “Не смотри”, – маленький шедевр абсурдизма о противостоянии власти и социуму (в виде соседей, хаха), вторая – прекрасная лирико-нуарная радио-зарисовка о жизни, гм, города.

Before the BraveBefore the Brave by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Первый сборник 1936 года. Преимущественно гражданская лирика протеста — ей, разумеется в значительной мере наследовал потом Гинзбёрг и в какой-то период — Леонард Коэн (в «Энергии рабов»). Классовая пролетарская лирика (с кивками в сторону Кремля) у Пэтчена гораздо талантливее, чем у бессчетных демьянов-бедных, — попросту потому, что это поэзия, а другое — нет. Пэтчен шкурой ощущал это свое «мы», ему было за что и ради чего возвышать таким пафосом голос. Все это очень искренне, в отличие от. У советских поэтов — сплошь фальшак из-под палки, искренние интонации стали возникать у «истинно-верующих» разве что позже, уже у шестидесятников, и то не у всех. Но в 30-х советского поэта с таким накалом высказывания представить трудно.

An Astonished Eye Looks Out of the AirAn Astonished Eye Looks Out of the Air by Kenneth Patchen
My rating: 5 of 5 stars

Красивая и редкая книжка с нарезкой антивоенных и широко-пацифистских стихов.


  

  

 


ну и этот шедевр должны увидеть, конечно, все:

Leave a comment

Filed under just so stories