Category Archives: just so stories

fits and starts

Месс-Менд (Мир приключений)Месс-Менд by Marietta Shaginyan
My rating: 2 of 5 stars

Читал в детстве, конечно, но только первую часть (что неудивительно — только ее и переиздавали), но ничего не запомнилось, кроме какого-то сумбура, и теперь выясняется, что недаром. При более пристальном, уже не детском чтении, выясняется, что это невнятная ебанина для олигофренов, стыдная даже на фоне непритязательной массовой литературы 20-х годов для рабоче-крестьянского читателя, написанная неведомо какой частью анатомии вполне маститой уже тогда писательницы (сказать, что левой пяткой — значило бы обидеть левую пятку).
Я даже не про шизофренические имена и альтернативную географию и прочие реалии условного «Запада» — понятно, что это «роман из заграничной жизни», врать там можно невозбранно, все равно читатели сами этого никогда не увидят. Да и сама автор вряд ли там бывала. Перлы там буквально на каждой странице:

— Эй! — воскликнул он, и в ту же минуту оглушенный удар свалил его с ног. (речь идет о человеке, сидящем в машине)

Во мгновение ока между мастерской и стеной протянулся обнаженный электрический ток.

Ну и так далее. И там все, сука, КУШАЮТ. Постоянно. Кушают оне. Один раз, правда, жрут. Но это буржуазия.
В общем, это не лихо, не смешно и даже не забавно — это натужно и выморочно-вымученно, все до последнего слова, нет даже намека на хоть какой-нибудь полет фантазии. Все строится на единственной рабоче-крестьянской предпосылке — власти рабочих над вещами (включая обои), но оформлена эта нехитрая мысль настолько примитивно, что даже как-то неловко об этом говорить: тайные пружины с маленькими буквами, ходы в стенах и секретные купе? Oh please. Для детского сада — в самый раз, конечно. Меж тем, среди образчиков пролетарской жанровой литературы того времени попадаются прямо чистейшие образцы прелести, как нам показывает даже каталог издательства «Саламандра». Но мало. Но было. И там, что в смысле затей, что в смысле идей все бывало далеко не так убого, как у Шагинян.
Авторесса, конечно, прикрылась, что это де «кинороман» и «пародия», но мы уже знаем, что такими маркерами авторы издавна оправдывают свою скверную писанину. К тому же пародия пародии рознь. Можно пародировать как Бонфильоли жанры, можно как Бирд культовое произведение (то, что у нас известно как «Холестерин колец»), а палп-литературу пародировать нечего — она сама про себя все говорит. Потому и текст Шагинян вливается в тот мутный поток бредятины, каким забивали мозги читателям и тогда, и теперь.
Но если в первом томе есть хоть какое-то подобие сюжета, то второй — вовсе графоманская белиберда без малейшей связности или смысла. Ну разве что кроме той мысли, что рабочие — молодцы, а все прочие — говно.

Международный вагон (Дорога в Багдад) (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Том XX) (Polaris: Путешествия, приключения, фантастика. Вып. CCXIX)Международный вагон (Дорога в Багдад) (Советская авантюрно-фантастическая проза 1920-х гг. Том XX) by Marietta Shaginyan
My rating: 1 of 5 stars

Тоже графоманская белиберда. Любопытно лишь как (довольно тупой) комментарий к “Большой игре”. Сейчас же совершенно нечитабельно, никаких черт, оправдывающих существование этого текста, не обнаружено.

Звонок к дворнику (Библиотека авангарда, вып. ХXII)Звонок к дворнику by Алексей Чичерин
My rating: 3 of 5 stars

Такой как-бы-комикс из шести картинок, сильно опередивший время – и концепцией, и манерой исполнения. С точки зрения истории литературы (в том числе графической) – курьезно, но основ все ж не потрясает. Хорошая шутка ничевоков.

Collected PoemsCollected Poems by James Stephens
My rating: 5 of 5 stars

Удивительно четко он все же осознавал границы поэзии для начала ХХ века, как это видно по предисловию: где что куда и зачем, а также – что получится и что не получится ни при каких условиях. Да и человеком, судя по всему, был хорошим – это если судить по стихам. Вообще потрясающей магической ясности был человеком. Стихи, по большей части, соответствуют манифесту – чистые в своей неприменимости ни к чему в реальном окружающем мире лирические высказывания, вплоть до полной бессмысленности, временами – с иронией. Порой (редко) – выходы в нарративную поэзию, но очень риторическую и не очень описательную. Песни феечек и гномов, если короче.

Мост ВерразаноМост Верразано by Aleksandr Mirer
My rating: 2 of 5 stars

Все-таки совпис останется совписом, как времена ни меняйся. Последний роман Мирера — уже конца 90-х — написан, конечно, получше того, что было раньше (см. соотв.), но это все же — производственный роман, тоскливый и нудный, несмотря на попытки оживить его как вполне достоверным, хоть и наивным, американским антуражем, так и каким-то сюжетом, хоть и вполне шаблонным. Уважаемый читатель Сергей Бережной ставит автору в заслугу выворачивание наизнанку стереотипных ходов и приемов жанра, но надо понимать, что происходит это за счет аппроприации других стереотипов — соцреализма. Мирер пытался писать Артура Хейли, но вышел у него Федор Гладков, а как результат — эдакая «фантастика ближнего действия», или как она там называлась, a la Немцов (который мне не родственник и даже не однофамилец).

Japan: an Attempt at InterpretationJapan: an Attempt at Interpretation by Lafcadio Hearn
My rating: 5 of 5 stars

Пыльновато, но очень обстоятельно для 1904 года. Крайне рекомендуется начинающим японоведам – для построения фундаментальных представлений о “стране предполагаемого противника”.

The Perfect CorpseThe Perfect Corpse by Giles Milton
My rating: 4 of 5 stars

Попробовал вот почитать низачем, просто ради удовольствия и развлечения. В общем — получилось. Правда, с реальными историями «прашпиёнов», какими автор развлекает нас в своих нефикциях, не сравнится, но вполне увлекательно, хороший темп и экзота из всяких маргиналий науки — в частности, крионики (oh please) и метеорологии (гораздо лучше). Главгерой, к тому же — патологоанатомический археолог, эдакий Сергей-Герасимов-имени-Ярослава-Мудрого.
Ну а сюжет — обычная вариация на тему попаданчества через глубокую заморозку, только вывернутый довольно причудливо. Про методики поиска, следствия и разоблачения мы, прогулявшиеся. Как говорится, вокруг квартала не раз и не два, уже много чего знаем: можно это делать, как Шёрлок Хоумз, можно — как Роберт Лэнгдон, можно просто картинки в книжке рассматривать, как Джайлз и Баффи, а можно идти от одной случайной, но удачной и своевременной находки в неоцифрованных архивах к другой — ну или клику по первой странице результатов в поиске «гугла», как здесь. Впрочем, и это вполне развлекает, потому что как бы достоверно.


  

  


впору вводить новую рубрику – поющие переводчики. вот, например, несколько

наш белорусский коллега Андрей Хаданович:

еще один наш белорусский коллега – Сергей Натапов:

наш русско-японский коллега Митя Коваленин:

еще один наш русско-японский коллега – Вадим Смоленский:

Advertisements

Leave a comment

Filed under just so stories

rare indulgences

Ace of Spies: The True Story of Sidney ReillyAce of Spies: The True Story of Sidney Reilly by Andrew Cook
My rating: 4 of 5 stars

Несколько пунктирная книга — но она и не биография, скорее «работа над ошибками», а потому требует знакомства с основными обстоятельствами жизни и творчества Сидни Джорджа Райлли (будем для удобства называть его так, а не, скажем, Шломо Михайлович Розенблюм). Кук обстоятельно показывает нам, что не очень вообще-то понятно, почему он «супер-шпион» (хотя понятно, на самом деле, — пиар хороший): там скорее все дело было в наглости, везении, быстрых реакциях, ушлости и фантастической беспринципности. Что? Все равно получается супер-шпион? Ну, стало быть, тогда он и есть.
Мне, понятно, интереснее всего была та роль, которую он сыграл в Русско-японской войне: действительно ли помог японцам с передачей планов Порт-Артура, а как раз на этот вопрос ответить уже невозможно. Вот автор и не отвечает, ограничиваясь намеками и домыслами. В родном городе Райлли тоже, скорее всего, не бывал, эх.
В общем, как и любая шпионская история, эта — далеко не полна, хотя Кук очень старается заполнить пробелы и исправить враки и ошибки (в этом смысле показательны приложения — мини-очерки, развенчивающие самые популярные мифы о нашем герое). «Заговор послов», например, — о котором на русском до сих пор существует лишь версия, озвученная в первых советских прокламациях 1918 года, что отдельно смешно и многое говорит нам о нынешней пост-советской историографии. Вообще советский извод истории — он как художественный перевод «советской школы», в значительной степени основан на ошибках троечников.
Хотя эта книжка — и сама ее пунктирность — все равно подводит к мысли, что у Райлли всю дорогу была некая тайная «повестка дня», он как будто работал по предназначенной ему программе, заранее зная, к чему все приведет. Об этом, впрочем, мы, наверное, все равно никогда уже не узнаем. Можно лишь гадать, не была ли эта повестка дня просто-напросто планом личного обогащения (в этой матрице иногда самые простые мотивации оказываются самыми верными): а коммерческое посредничество и брокерство, действительно мастером какого Райлли был, в этом смысле ничем не отличается от торговли информацией, так что такой шаг ему в 1917 году было сделать легко.
В общем, если интересно, добро пожаловать в пинчоновский мир Шаблона (Райлли даже на Мальте свой небольшой след оставил, вполне как V.). Дело, конечно, не в том, что наш герой был романтиком (его финансирование Савинкова лишь кажестя бескорыстной борьбой против большевизма — на самом деле, он вполне готовился стричь купоны с переформатирования России без большевиков). Просто Райлли действовал по даже не викторианским, а прямо-таки феодальным лекалам поведения в мире зарождающегося империализма: был рыцарем-одиночкой, ронином, в стремительно бюрократизировавшейся системе — и, понятно, проиграл. Его отношения с СИС очень наглядно это показывают: в систему, как другие, он так и не встроился. И этим вполне нам симпатичен.

The Ministry of Ungentlemanly Warfare: The Secret Organisation that Changed the Course of the Second World WarThe Ministry of Ungentlemanly Warfare: The Secret Organisation that Changed the Course of the Second World War by Giles Milton
My rating: 5 of 5 stars

Прекрасное путешествие по миру Пинчона опять, только на сей раз — закулисью «Радуги тяготения».
Кстати, не то, чтоб мы сомневались, но нашлось подтверждение тому, что Луи де Берньер в «Мандолине капитана Корелли» не придумал своего английского диверсанта, говорящего по-древнегречески. В жизни все было гораздо смешнее (как и многое в этой книжке).
Англичане действительно заслали одного чувака (правда, не на острова, а на континент), который с отличием изучал в Кембридже классический греческий. Они считали, что это немалое достоинство для партизана. Стоит ли говорить, что когда англичанин высадился и шел по горам искать своих — встретил какую-то местную старуху. «А вы сами с откудова будете?» — спросила старуха (горы же, безлюдье, хочется поговорить). «А я партизан», — на древнегреческом ответил англичанин. «Я понимаю, что партизан, тут у нас все партизаны, но откуда?» — упорствовала старуха. Англичан назвал деревеньку в соседнем ущелье, близ которой он упал с неба. «А-а, я же слышу, что иностранец», — с облегчением сказала старуха.

A Spy Among Friends: Kim Philby and the Great BetrayalA Spy Among Friends: Kim Philby and the Great Betrayal by Ben Macintyre
My rating: 5 of 5 stars

Понятно, что невыдуманные романы всегда интереснее выдуманных, — поэтому, в частности, я и увлекся, как в детстве, книжками про шпионов, но на новом витке. Макинтайр подал историю нашего неоднозначного титульного героя, который якобы «предпочел идеологию» всему остальному, с точки зрения человеческих отношений (а главный герой там вообще, кстати, не Филби, а Николас Эллиотт, «обманутый друг») и тем самым превратил шпионский сюжет в документальный роман; хотя насколько документальный — это вопрос. По большей части все основано там на разговорах, а сказать можно что угодно, и автор это прекрасно понимает. Насколько я понимаю, перевод скоро выйдет по-ру, и его будут пиарить как «психологический триллер», хотя психологии там не то чтобы много. Точнее, нет совсем.
Ну и супер-шпионом Филби, конечно, тоже считать нельзя. Продержался он долго, но супер-шпионов не разоблачают, так что считать ими, пожалуй, некого. Мы про таких ничего не узнаем.

Glimpses of Unfamiliar Japan First SeriesGlimpses of Unfamiliar Japan First Series by Lafcadio Hearn
My rating: 5 of 5 stars

Продолжаем рассматривать Японию конца XIX века глазами японского греко-ирландца. В первом томе Хёрн отмечает и всячески подчеркивает странное, казалось бы, созвучие: для него Япония поначалу оказалась страной фей. Это позже он станет популяризатором буддизма и синтоизма и поселится здесь навсегда. Пока же он только очарован (хоть и с большим знанием дела). Ейц-то свою Ерландию, как известно, изобрел, а вот Хёрн нашел ее в Японии. Но вообще прекрасно читать, как человек обретает свою 0-родину.

Метафизические рекиМетафизические реки by Константин Дмитриенко
My rating: 5 of 5 stars

С “Метафизических рек” у Кости, по моей памяти, все началось – я даже несколько публиковал в журнале =ДВР=. И вот теперь – полное (видимо; уж во всяком случае – отдельное) их издание: прекрасная и дисциплинированная нарративная поэзия, в лучших традициях поэтической американы (далее может следовать любое количество сравнений). Очень рад, что они наконец вышли в таком виде, хоть и коллекционным тиражом.

Победитель солнцаПобедитель солнца by Иван Шепета
My rating: 1 of 5 stars

Если хотите научиться писать пасквили на покойников, вам сюда. Если хотите читать набросы в духе «я и великие (они все почти без исключения мудаки и я — эдак скромно — тоже, конечно, мудак, но не такой крупный, как они)», вам сюда. Если вам интересно, что приморский поэт думает о постмодернизме (ничего умного, скажу сразу, он не понимает, что это, просто слово актуальное), или в точности знает, как госдеп США финансировал абстрактный экспрессионизм, — вам сюда. Если интересно про завистливый мирок мелочных ничтожеств, каким предстает в книжонке Шепеты приморская культура, вам, конечно, тоже сюда.
Хорошо Шепета написал только про свой «запорожец» и Сашу Романенко (но тот был практически святой, так что плохо о нем написать — это надо постараться, а наш автор явно не старался). Ну и про дизайнера Глинщикова, который сверстал и оформил этот труд. А не старался автор еще и потому, что в брошюре масса орфографических ошибок, доходящая до полной безграмотности. Стоит ли говорить, что редактором в книжке значится все тот же «И. Шепета».
В общем, проза тут гаденькая, стишки скверные, а сам автор, судя по его тексту, — ничтожество крайне мелочное, хвастливое, завистливое и неприятное в общении. Потому-то в ней все так: он просто натянул на глобус себя. Caveat emptor, короче. Книжка непристойная.

Список мечтСписок мечт by Татьяна Таран
My rating: 4 of 5 stars

Тут я несколько в потере, поскольку не могу оценить эту книжку, я некомпетентен. Это неприхотливая женская проза, видимо, но вполне затягивает — меня в первую очередь потому, что я ищу в ней черты родного города и радуюсь узнаванию. И вообще, с автором мы были знакомы в начале 80-х, когда она носила совсем другую фамилию.

The Demi GodsThe Demi Gods by James Stephens
My rating: 5 of 5 stars

Еще один, гораздо менее известный роман великого ирландского сказочника — и в той же, в общем, вселенной, что и «Горшок золота». И ничем не хуже, хотя, как показывает статистика, читало его гораздо меньше народу. Он тоже про людей — про очень ирландских мужчин и женщин, про их непростые и весьма бурные (а это тема у Стивенза) взаимоотношения полов и, в общем, конечно, про любовь. Там опять, к нашей вящей радости, присутствуют философский осел и говорящие пауки (не договорили в «Горшке»). И — на сей раз — ангелы. А публика — прекрасная и народная: деклассированные элементы, бродяги, лудильщики и воры.
Написано все так же великолепно и идиосинкратично — никогда не знаешь, что ждет за следующим поворотом сюжета. Роман — как ирландская дорога, где и происходит все дело, от Донегола до Керри и обратно. Ничего предсказуемого, никаких шаблонов и рецептов, подарки на каждой странице (а одна — так прямо лучший панегирик библиотекам и книгам, что мне попадался). Волшебно.


  

  

Is It About a Bicycle? (A Documentary About Flann O’Brien aka Brian O’Nolan aka Myles na gCopaleen aka Brother Barnabas aka George Knowall)


а новости у нас такие: 15 сентября выходит новая пластинка Хермана ван Вейна:

Leave a comment

Filed under just so stories

not quite recreational

Lucia Joyce: To Dance in the WakeLucia Joyce: To Dance in the Wake by Carol Loeb Shloss
My rating: 5 of 5 stars

Великолепная и жуткая книга — едва ли не самая полезная из того био-библиографического, что я читал в последние годы (если честно, то не с чем даже сравнить). Ну, это, в общем, несколько феминистская и неофилософская реконструкция того, что случилось с Лючией Джойс, основанная на текстологическом анализе «Финнеганов» и на тех немногих огрызках документов, что остались у нас вопреки упырям-наследникам. Что же там было на самом деле, мы, вероятно, не узнаем никогда, даже если дождемся смерти внука Джойса.
Основной инструмент у Кэрол Шлосс, в силу обстоятельств такой информационной пустыни, — аналогия и троп. В научную силу таких методов мы можем не верить, конечно, но кто сказал, что «Финнеганы» — обычный объект для исследования? Как нам показывает автор, эту книгу как не понимали толком никогда, так не понимают до сих пор — а если учитывать плотность смыслов, в ней заложенных и так взаимодействующих друг с другом, что внутри текста уже давно изобрели не только колесо, но и свою письменность, так она представляется поистине неисчерпаемой. Мистикой в ней проникнуто буквально все.
О книге же Шлосс, боюсь, получится, только невнятно булькать, поскольку — не пересказывать же ее целиком, а без этого донести ее кайф до людей, которые ее не читали, не выйдет. Степень моего читательского охуения перед той поистине детективной мета-литературоведческой работой, которую проделала автор, была так велика, что я даже забывал пометки делать или что-то подчеркивать. Поэтому несколько разрозненных огрызков впечатлений.
Там прекрасный обзор контркультурной сцены 20-х годов ХХ века — то, о чем мы почти совсем ничего не знаем. Дада, прото-сюрреалисты, «викторианские хиппи» — все вот это вот, в чем активно по молодости вращалась Лючия (помимо той тусовки, которая магнетически притягивалась к папе). Становится окончательно понятно, что ни битники, ни, тем паче, хиппи конца 60-х ничего радикально нового в духовный квест человечества не внесли — скорее продолжили, вульгаризировали и упростили то, что совершили в конце XIX — начале ХХ веков те, кто отрывались от зарегулированного викторианства, порождая тем самым мощную протестную волну. Только вместо джаза и рок-н-ролла у них был танец как универсальное средство отрыва. И Лючия тут была, что называется, на переднем крае. Главное и для литературы, и для прочих видов человеческого искусства было — после ужасов Великой войны, понятно, поскольку мы уже знаем, что без великих войн великой литературы, увы, не получается, — прорыв к новым (или даже несуществующим) средствам выражения невыразимого, подсознательного, подавляемого общественной моралью. И в этом «Финнеганы», само собой, близки к тому, что сейчас у нас зовется танцем-модерн. Ну и еще становится понятно, что из этой сцены (парижского, в частности) авангарда страна Россия оказалась эффективно выключена благодаря известно чему. Тусовка Дягилева была даже не самой передовой в этом смысле — гораздо передовее были балеты не русские, а шведские, хотя роль русских в судьбе самой Лючии трудно переоценить. Если бы не Понизовский, который в трудах русских «джойсоведов» (даже Хоружего) удостаивается хорошо если полутора строк, — многого в ее трагической и нелепой жизни попросту бы не случилось или случилось не так кошмарно. А без Лючии бы не было «Финнеганов», приходится признать (и автор нам это вполне убедительно доказывает).
Переосмысление же «Финнеганов» согласно новым полученным вводным, видимо, займет у меня еще какое-то время, поэтому в заключение скажу только, что ни одна семья в мировой истории и культуре не вызывает (у меня, ок), столько интереса, как эта. Можно долго спекулировать, почему так, но Нора и Джорджо в ней после всего сейчас узнанного уже никогда не будут прежними. Понять их, конечно, можно, а вот простить — вряд ли.

Постскриптум. Да, стоит заметить, если кому-то интересно, что переводить ее на русский не имеет смысла – в русскоязычном дискурсе не существует не только самих “Финнеганов” (если не считать отдельных попыток бастардизации отдельных кусков текста в диапазоне от нелепо-героических до отвратительно-возмутительных), но и адекватных переводов Бекетта (а его тексты тоже важны). Ну и Эллмановой биографии самого Джойса (даже в ее санированном виде) нет, если не считать известной ее кражи и оглупления одним мерзавцем-фантастом, как не существует Ноулзоновой биографии Бекетта. Из всего полезного для лучшего чтения книги Шлосс есть только “История безумия” Фуко. Такой вот замечательный случай, когда в саду расходящихся тропок они вдруг сходятся.

Ленин: Пантократор солнечных пылинокЛенин: Пантократор солнечных пылинок by Лев Данилкин
My rating: 4 of 5 stars

https://dodo-space.ru/lobster/2017-07…

 

 

 

Dream of Fair to Middling Women: A NovelDream of Fair to Middling Women: A Novel by Samuel Beckett
My rating: 5 of 5 stars

Возвращаться к Бекетту — всегда счастье, это лучший отдых и прочистка глаз. К счастью, у него осталось еще чего нечитанного. А это — очень молодежный роман, во всех смыслах. Тут тебе и взросление, тут и задор юности, которую прет от того, что она открыла для себя силу и богатство слов. Похоже на раннего Пинчона и единственного Фаринью. Кайф автор очень заразен — читателю его будто вдувают паровозом. А герой-рассказчик меж тем излагает нам что-то (вообще говоря – не очень интересное) о своих запутанных (да, там на всем тексте стоит тэг «всё сложно», так что нынешней молодежи все должно быть просто) отношениях с тремя бабами (вполне автобиографических), одна из которых, понятно, чудесная, хоть и ебанутая дочка Джойса (в тексте у Бекетта, я подозреваю, она чуть более ебанута, чем была в жизни) в диапазоне от изящной словесной вольтижировки до мастурбационного рэпа. Примерно на четырех опознаваемых языках. В общем, для начинающих — самое оно в виде разминки перед «Финнеганами» Джойса. Существует ру-перевод, но что в нем, я не знаю, хотя Дадян человек вроде как уважаемый.

ФадеевФадеев by Василий Авченко
My rating: 3 of 5 stars

Хоть и запоздало, но нельзя было пройти мимо. У Авченко био Фадеева получилась вроде бы обстоятельная (но это иллюзия его журналистского стиля), гладкая (особенность его же), благостная. Что автор явно попытался создать — это новый виток советской ревизии антисоветской ревизии советских мифов. Причем переревизии у него подвергаются те мифы, которые как бы ванильны: например, в развернутой части о гражданской войне он ставит под сомнение поход Сергея Лазо на Русский остров, зато не сомневается в пламенной кончине пламенного революционера в паровозной топке. Поскольку ничего доказать или опровергнуть мы тут не можем, будем надеяться, что он знает, о чем пишет.
При этом, как ни странно (на самом деле — с таким подходом не странно), он плодит и новые мифы, к примеру — постоянно ссылается на известную приморскую «ряженую ветераншу» Т. М. Головнину, а вот это уже для историка вполне непростительный faux pas. Моя бабушка, к примеру, — реальная комсомолка 20-х годов, — помню, всякий раз в 70-х очень смеялась всякий раз, когда Головнину выпускали к пионерам (а бывало это очень часто) рассказывать о «штурмовых ночах Спасска» и прочем. «Как она умудрилась везде повоевать и побывать, — недоумевала бабушка, — если она на два года моложе меня?» Бабушка моя родилась в 1910-м и в 1970-х в маразме отнюдь не была. На надгробии Головниной на Морском кладбище стоит дата рождения «1899», и прожила она, по версии надгробия чуть ли не до 101 года. В других источниках, правда, датой рождения вообще значится 1889-й, так почему б тогда ей на самом деле не родиться и в 1912-м? Тогда она могла бы помогать Лазо, Сибирцевым и Фадееву строить большевистское подполье в 7 лет, чем не жизнь? Зато потом «будет о чем рассказать». С ней вообще все смешно: поэт-политрук Владимир Тыцких в одном своем материале вообще договорился до того, что сделал родившуюся с хорошей точностью действительно в Уссурийске Тамару Михалну потомицей адмирала Василия Головнина. Она-де ему об этом «рассказывала под магнитофон». Вот правда, как в анекдоте: «Так и вы рассказывайте». Благо, Головниной, известному конфабулятору, никто не мешал, она лила воду на правильную в те годы мельницу. Теперь же правильнее было бы подходить к таким рассказам с известной долей научного скепсиса. Не случайно в достойных уважения исторических источниках следов этого персонажа не очень, прямо сказать, много.
Ну и кроме этого, Авченко цитирует еще двух известных историков региона — Митю Коваленина и меня, а новый заход на мифологизацию у него достигает вообще диковинных высот: наряду с реальными персонажами, даже такими сомнительными, как Головнина, в историческом контексте у него действует Штирлиц, и тут, конечно, уже можно только беспомощно хихикать. Таких натяжек — «муде к бороде», в духе Данилкина — в био Фадеева довольно много. К Лазо подтягивается Че Гевара, к красным партизанам — нацболы и донбасские «ополченцы» (кому, как не приморскому автору, знать что там на самом деле происходит в Донбассе, ну да). Тем самым обессмысливается сама историческая ткань, мне кажется, а конъюнктурная профанация отчего-то воспринимается гаже словесных фейерверков Данилкина.
Ну и, собственно, к объекту изображения. В том, что Авченко любит Фадеева ничего плохого, конечно, нет — иначе бы не писал о нем, видимо, смысла б не было. Но через все его жизнеописание доминантой проходят две тональности. Настойчивое противопоставление советского-антисоветского (а сам же автор призывает нас к пониманию того, что в жизни все гораздо глубже этой примитивной дихотомии) — и утомительные завывания в духе «да он же наш, наш, дальневосточный». Вот честно, последнего вида таких утомительных камланий могло быть и меньше — мы уже все поняли ко второму кругу повторов. Вкуса и меры тут биографу как-то не хватило.
Но вообще, конечно, прикольно смотреть, особенно в контексте, как целое поколение позднесоветских детей, совка почти (или совсем) не заставших, принимается гальванизировать советские трупы «мертвых отцов»: Данилкин Ленина, Шаргунов Катаева, Авченко Фадеева. Наверное, у бихейвиористов есть какое-то название для такого поведения — тоске по маме или папе, которых у них никогда не было. Поскольку у наших авторов нет ни личного опыта жизни в совке, ни понимания инстинктов и (часто) реалий, а есть только сохранившиеся письменные источники, они, к примеру, на голубом глазу могут цитировать выступления своих описантов на партсъездах, видимо, искренне считая, что именно в это их герои и персонажи и верили. Советское двоемыслие ими уже воспринимается совсем не так — или же не считывается совсем. А Фадеев — в первую очередь жертва именно этого двоемыслия. Оттого и биография его настолько пунктирна теперь, хотя в источниках некоторые периоды и запротоколированы до дня. Но фигура его у Авченко все-таки не срастается, сколько бы магических пассов биограф ни делал.
Ведь дело уже не в танцах с бубном: был ли Фадеев «кровавым палачом» советской литературы или не был. Жуткий урок и жизни Фадеева, и — с оговорками — этой новой его биографии: взаимоотношения художника и власти. Авченко по ходу незаметно сам себе противоречит: Фадеев-де конформистом не был, но власти верил безоговорочно. Как это вот, а? Он не мог быть художником, задавил в себе талант, потому что общественный долг коммуниста — сильнее. Это очень по-советски, конечно, но до каких-то более глубоких выводов, которые могли бы приравниваться к приговору всему бесчеловечному советскому строю, Авченко, конечно, не доходит — у него другая повестка дня: вроде бы притворяясь объективным, он стоит на четко заданной позиции — реконструкции и перезапуска совка.
В сухом остатке же даже из его книги видно: такое советское приспособленчество Фадеева и привело его к стилистической глухоте и творческому бесплодию (а что его доконало — это все ж несколько другой вопрос). Для биографа же в этом явно и состоит «доблесть» художника — «наступать на горло собственной песне», растрачивать себя на партийную и орг. работу, а то, что эдакая «служба родине» бессмысленна в корне — нет, этого мы не замечаем. Ну а какой вывод из прочитанного можем сделать мы? Что ж, значит, такой он был художник и талантливый «Разгром» свой действительно в запале юности написал случайно — тут молва, как это ни странно, права. В здравом, что называется, уме и при полной памяти, отчетливо сознавая, что делает, совершил самое жуткое предательство — себя, — и гораздо более кошмарное — творческое — самоубийство, которое страшнее реального, потому что растянулось на несколько десятков лет. Он служил режиму, и в этом — самый главный грех его и просчет.
Хотя варианты, как мы узнаем даже из сервильного по отношению к нему текста Авченко, у Фадеева были. Он их не принял — и «вот твой итог, досточтимый художник», это я без злорадства говорю («Разгром», как ни странно, у меня в памяти остался даже своими отдельными фразами и эпизодами, хотя лет 30 с лишним не перечитывал; кстати, надо бы). А доконала Фадеева та власть, к близости с которой он так стремился, полагая — готов допустить, искренне, — что тем самым он будет «служить трудовому народу». Ведь если внимательно прочесть его предсмертное «письмо ЦК», становится понятно, главная причина самоубийства — то, что его больше «не принимают в кабинетах». За отсутствием других данных — например, реального содержания его головы, — это главной причиной и остается.
Однако, вот если б (и это — самое существенное «если б», которое Авченко почему-то не высказывает в ряду прочих допущений) — если б он остался действующим функционером — вот тогда, надо думать, в жизни у него все и было б хорошо. Спасительного возвращения в Приморье не случилось, работа его спасти не могла — уже не хватало творческой самодисциплины, ибо не по вдохновенью же он все это писал (кроме «Разгрома», понятно — и частных писем, да и то к ним есть вопросы)… Стало быть, в этом скудном самонаведенном контексте для него оставалось одно — продолжать служение строю, которому он стал не нужен. И наверняка уже превратиться в какого-нибудь Суркова или Грибачева. И вот это был бы по-настоящему страшный альтернативный исход.

Кристалл в прозрачной оправеКристалл в прозрачной оправе by Василий Авченко
My rating: 4 of 5 stars

Автор в своей стихии: Дальний Восток на экспорт, смешно, лихо, лирично. Гораздо лучше уж так, без какой-либо навязчивой повестки дня. Проблема автора лишь в том, что он монокультурен и монолингвален, а это довольно-таки обедняет текст и несколько обесценивает материал. И, конечно, отнюдь не повод для гордости. Отсюда у автора повторы и некоторая монотонность высказывания.
Но вообще «Кристалл» — легкая и развлекательная книжка, такая межжанровая беллетристика, легковесность которой подкрепляется частыми обращениями к «народной этимологии» — это мило, но едва ли глубоко. Хотя про такое «жонглирование словами» автор, к его чести и сам говорит.
Монокультура же у Авченко одна — советская. Отсюда и узость взгляда, хотя книжка эта позволяет четче разобраться в чем именно «советскость» автора: он натужно пытается уйти в ней от противопоставления живого и неживого (поэтому, собственно, главные герои ее — рыбы и камни, что мне было приятно отдельно от всего: Ферсманом в детстве и я зачитывался, хотя и не настолько генеалогически, как Авченко, у которого папа геолог, и это, вместе с дальневосточностью, нас с автором, конечно, роднит) — но категорически не в силах сбросить бремя навязшей в зубах дихотомии коммунизма-капитализма (отсюда его зачарованность продуктами автопрома и оружием, что нас разводит едва ли не по разные стороны метафизических баррикад). И в этом Авченко опять сам себе противоречит: жизнь, понятно, гораздо богаче такого противопоставления, но автор нам это лишь многословно (хотя порой и изящно) лишь декларирует. На себя же примерить этот нехитрый тезис ему, похоже, как-то не приходит в голову. Молодой еще, наверное.
Однако, перефразируя «лучшего друга советских писателей» (или как там называлась эта его ипостась литературного критика), других акынов и пропагандистов Дальнего Востока у нас для вас нету.

Lafitte the PirateLafitte the Pirate by Lyle Saxon
My rating: 5 of 5 stars

Превосходная (с поправкой на 1930-й год) био подлинного героя, авантюриста и шпиона (да, у меня что-то опять начался заход на книжки про шпионов — но не романы, конечно, они гораздо беднее жизни), сыгранного Юлом Бриннером. «Флибустьер» 1958 года — фильм вполне точный вплоть до битвы за Нью-Орлинз, что неудивительно, поскольку первый фильм, римейком которого он был, поставлен именно на основе этой книжки. А вот все, что после этой битвы — расходится даже с версией Википедии (которая, правда и эту книжку считает «романом»).
И еще раз — несбыточная, видимо, мечта, чтобы и у родного города был такой же летописец, каким Лайл Сэксон был для Нью-Орлинза.


 

  

  

  


Leave a comment

Filed under just so stories

homeland culture news


Leave a comment

Filed under just so stories

those sporadic entertainments

Moby DickMoby Dick by Herman Melville
My rating: 5 of 5 stars

Пришло время перечитать «Моби-Дика» — потому что когда это читалось в юности в переводе, роман как-то не впечатлил. Теперь у меня только одно слово: восторг. Трансцендентный восторг и автора, пишущего этот китовий текст, и читателя, его читающего. Роман оказался лихим и смешным, а вовсе не занудным чем-то, как в переводе, а голос Измаила — это прям-таки голос Венички Ерофеева, пьяного от книжек и китовьего аромата (интересно, их вообще кто-нибудь сопоставлял?).
Все, что о романе писали, — все правда, все в нем есть: это и энциклопедия, и великий американский роман, и прочее. А по форме и мышлению (взаимосвязанному с формой, конечно) это прото-постмодернистский роман, сильно предваривший «Улисс» (они похожи, конечно, постоянным переключением регистров нарратива), очень современный и даже, гм, актуальный.
Что же до внутренностей его, то да — то были еще времена, когда и трава зеленее, море неизведанней и опаснее, а приключения настоящее. Мир был непостижим и крайне разнообразен. К тому же, в антропоморфизме китов, над которым впоследствии можно было хихикать и списывать на «такие времена», неразвитость «научного сознания» и прочее, есть все же некая глубинная правда. Мы все — насельники этой планеты, люди в этом смысле от китов мало чем отличаются, между ними происходит та же борьба за выживание, хотя китов при таком раскладе, несомненно, жальче. Но такой авторский взгляд, как мы сейчас понимаем, — чуть ли не единственный достойный способ рассматривать жизнь на земле вообще.
Мы слишком долго шли на поводу у «науки», а у Мелвилла — отнюдь не «неразвитый научный взгляд» на природу и вовсе не «сенсационная литературщина», в которой его легко было бы упрекнуть, а попытка поистине планетарного осмысления жизни, в которой един весь биоценоз. Свою дань позитивизму он отдает — ехидными классификациями, библиофильским рубрикатором китов, псевдонаучными описаниями, из которых, как из лучших учебников или научных трудов, невозможно составить представление об описываемом предмете в целом. Вот этим он, в частности, и современен — возвращением на позиции холистические, мифологические, древние, когда в человеческом сознании един был весь мир. А в нем почему бы китам не читать мемуары Видока или не мстить оголтелому китобою? Ведь будемте честны — Природу на составные части мы за все это время худо-бедно научились раскладывать, но к пониманию ее приблизились не намного.

Катаев. Погоня за вечной весной (Kunst)Катаев. Погоня за вечной весной by Сергей Шаргунов
My rating: 5 of 5 stars

Решил побыть со своим народом (тм) и прочесть. Сразу скажу — не пожалел. Кто такой Шаргунов, я не очень знаю, и ничего у него больше не читал, но Катаева он любит, это видно — и в этом один из плюсов книги. Написано все с тем градусом повествовательного раздрызга, который, видимо, призван эмулировать «мовизм» самого Катаева. Поэтому в результате получился отнюдь не «гомогенный плоский нарратив» (опять же, тм), что отдельно приятно, а некая мозаика мнений, голосов, опять мнений, отрывков, фактов, фактоидов и прочего набрызга, из которого фигура собственно Катаева то ли проступает, то ли нет. Сам голос биографа в книге сведен к минимуму необходимых обобщений (их немного, и потому они бросаются в глаза), но, в общем, не толкований, что тоже вполне достойно само по себе, а привычного нам с детства связного повествования не монтируется. И это тоже хорошо — читателю остается пространство для дыхания и мозгового маневра.
Исходно понятно, что в таких биографиях, написанных потомками сильно после рассматриваемой эпохи, неизбежно происходит некоторая пересборка культурного кода. С одной стороны Шаргунову поэтому следует отдать должное: по кромке времен он прошел вполне изящно, старался быть объективным, а сам не выпячивался. Но сам материал тут таков, что удержаться в рамках приличий довольно затруднительно, это я тоже понимаю. История жизни талантливого советского приспособленца от литературы, написанная по зову, что называется, сердца, — это смесь, которую в неожиданных местах может рвать на части. Любой современный взгляд на былую эпоху, тем паче такую непростую, — он, в силу необходимости, будет бросаться через стекло, а вот видны ли на этом стекле мазки жирных пальцев — вопрос отдельный.
Тут их немного, но они видны. С Вирабовым и его био Вознесенского несколько лет назад случай был вообще шизофренический. Шаргунов же только скатывается до легких набросов на «украинский национализм». С одной стороны понятно — «одесская школа» стала заметным явлением советской литературы, без своих социо-национально-культурных свар там дело не могло обойтись, но в нынешнем контексте они видны как вполне конъюнктурные. В другое время — нет, а сейчас — да. И автор, вместо того, чтобы до конца держаться хотя бы линии «пролетарского интернационализма», выдвигать на первый план «единую многонациональную общность» и т.д., «принимает стороны» и как-то «не одобряет», это видно. Чем только поддерживает отвратительную имперскую доминанту подлинно сталинского мышления, которая у нас, как видно, сейчас в тренде. Иначе, чем услужливым вилянием позвоночника в угоду текущей доктрине, выглядеть такое поведение не может. Повторю, такого — немного, но оно — есть.
Другой оттеночек «социального заказа» (ведь «жить в обществе и быть свободным» и т.д., как мы отлично усвоили, «нельзя»): Катаев явно оправдывается автором как «центрист» и «государственник» (ну и «патриот», понятно… вылезла сейчас у меня фройдова описка — «парториот»). Тем самым блядство и подлость, приспособленчество и двурушничество фигуры как-то уравниваются в правах с тем ценным и хорошим, что эта фигура внесла в хронотоп (пусть этого хорошего и немало). Автор, похоже, удобно забывает другой хрестоматийный тезис: настоящий честный художник — он всегда против власти. Он «сам по себе», да — с этим у Катаева явно было все в порядке, — но еще и противостоит силе, которая на него давит просто потому, что может, потому что, будучи силой, вынуждена укреплять себя и силами другого порядка, творческими. Лично Катаева, верно служившему режиму, допустим, даже вопреки собственным «белогвардейским» убеждениям, оправдывать, конечно, не нужно, как не стоит его и осуждать, но вот оправдывать альянс художника и власти вообще — это конъюнктура и блядство, сколь бы при этом талантлив или субъективно любим художник не был. Как раз такое, по-моему, и невозможно простить.
Несомненно и то, что Катаев во всей своей противоречивости — лучший символ той отвратительной государственно-художественной помойки, которая у нас известна под названием «советская литература». Уж точно — один из самых наглядных (как тот же Вознесенский). А вопросы языка, стиля, его заходы на модернизм, «европейскость» антуража и реквизита (недоступных, как мы помним, подавляющему большинству его верных читателей и преданных поклонников) — это все так, вишенка на тортике. Чтобы при чтении так не тошнило.

постскриптум: vladivostok connection

Сам одесский хронотоп в гражданскую войну имеет немало общего с владивостокским (только культурная жизнь была богаче и разнообразнее – в силу большей близости к столицам империи, легче было драпать от красных), Но этим – и дружбой с Мандельштамом –  не исчерпывается связь Катаева с родным городом. Был еще “красный поп” и звезда оперы Василий Островидов, который с конца 19 века по 1914 год служил в Кафедральном соборе Владивостока и был председателем местного отделения Союза Михаила Архангела (это черносотенцы, мои маленькие друзья; сам Катаев, кстати, в детстве был и черносотенцем, и юдофобом, если вы не заметили), но впоследствии, как и наш герой, перекрасился. Вместе с “красным попом” впоследствии Катаева чуть не шлепнули зеленые (т.е. попа-то они шлепнули, а Катаев удрал). Так что вот еще одна тема для местных краеведов и патриотов малой родины. Но меня разве кто слушает?


  

  

про этот последний надо чуть подробнее. фильм совершенно дрянский – переделка “Ниночки” под оперетту с ногами Сид Шерисс, но если “Ниночка”, будучи “драмой”, была какой-то совсем уж убогой, то это кино заслуживает самых высоких оценок – за совершенно беспримесную ядовитую ненависть к совку, с его “комиссарами по культуре”, видами Тверской и Кремля, непроходимой свинцовой глупостью, – ну и, конечно, за фразу “Теперь я поняла, почему зимой птицы дезертируют из России: у нас идеи, а у вас климат”. в общем, очень современное кино. вот, к примеру, трио комиссаров:

а этот номер подвел итог только что возникшему “рок-н-роллу”:

Leave a comment

Filed under just so stories

our ragged recreations

Damned to Fame: the Life of Samuel BeckettDamned to Fame: the Life of Samuel Beckett by James Knowlson
My rating: 5 of 5 stars

Одна из лучших биографий всех времен и народов (не только нами признано — ну и да, худшего нам не надо). Ноулсон начинал как литературовед, а одним из условий Бекетта было то, что он авторизует свою био, только если автор ее будет хорошо разбираться в его работах — и Ноулсон этому условию просоответствовал. Да и 20 лет разговоров с самим Бекеттом не помешали. Прекрасная пара к Эллмановой био Джойса.
Исходя из текстов самого Бекетта, возникает ощущение, что он жил в некоем вакууме, на своем нобелевском олимпе, ни с кем не общаясь и стремясь только к «сокращению, вычеркиванию и ухудшению». Так-то оно так, но лишь до некоторой степени. Ноулсон скрупулезно хронометрирует все его путешествия (иногда вполне лихорадочные) по Европе и некоторым другим частям света, запутанную личную жизнь и исчерпывающе описывает всю нейросеть дружеских и родственных связей. При этом тщательно сверяя все с перепиской и личными календарями. Но в простоте и обычности своей жизнь его приблизилась к настоящей святости — и это среди суетливого Парижа и осмысленной активности вплоть до последних месяцев, а не в каком-нибудь горном святилище. И не считая того, что он сам был практически свят в своей доброте. (А последние страницы книги натурально разбивают сердце.)
Ну и да — это еще были те времена (видимо, последние), когда театр еще был искусством, к нему еще можно было относиться всерьез и по-настоящему его любить. Это важно. Потому что во внешнем своем проявлении именно в театре Бекетт был подлинным господом богом.

Живу беспокойно... Из дневниковЖиву беспокойно… Из дневников by Evgeny Shvarts
My rating: 5 of 5 stars

В своих дневниках (с их непростой историей, см. сам текст) Шварц исходил из ряда вполне практических задач: научиться писать прозу — научиться писать о себе — писать о себе интересно — и при этом не врать. А вот это, говорит нам сам мемуарист, как раз невозможно. Но мы теперь понимаем, что ему все удалось. Его воспоминания о детстве — это будет посильнее страданий юного Вертера, а страницы о блокаде Ленинграда и эвакуации — среди лучшего, что об этом написано вообще.
В отличие от предыдущего нашего оратора, Шварц, судя по всему, что мы о нем знаем, человек вполне приличный. Он не кривляется, не кокетничает, о себе пишет жестко, но без показного самоуничижения. Не сравнивать с дневниками Чуковского невозможно (такова, собственно, и была наша читательская задача).
Ну и здесь мы находит прямое подтверждение собственно недоброты Чуковского. На той книге я как-то постеснялся говорить о его отношении к детям, решив, что не мое это дело — выносить какие-то суждения (и был, конечно, прав): дневники сильно усечены наследниками, я много не знаю и вообще. Но оказывается, и тогда я все понял правильно: Шварц открытым текстом пишет о ненависти Чуковского к детям вообще и своим в особенности (за исключением Муры, которая рано умерла). При чтении даже санированной версии дневников Чуковского это очевидно, так что не бойтесь доверять себе. А в юбилейном (к 130-летию) томе воспоминаний о Чуковском воспроизведены оба текста Шварца о нем: тот, что был «датским», и тот, который скомпилирован из этих дневниковых записей и опубликован где-то не в СССР. Легко догадаться, что наследники больше верят агиографии, а мотивации Шварца подвергают в комментариях уничижительному анализу: личная вражда, зависть, юношеское непонимание патрона, все вот это вот. И завершают свой наброс: «непонятно, что Шварц хотел этим сказать». Ой ладно — все там понятно: что Шварц хотел сказать, то и сказал. Если он в дневниках (вот уж где нет сомнений, что они для публикации не предназначались; ну и мы не забываем, что и они санированы публикаторами) выражается нечетко, то, как правило, тщательно это оговаривает: мол не хочу или не могу писать о каких-то годах или людях. Кокетничать ему резона не было, и не замечать этого — значит сознательно возводить поклеп на автора.
Кстати, о литературоведческой памяти Чуковского Шварц тоже скверного мнения — ее попросту не было, как он говорит: Чуковский часто сочинял, его анекдоты проходили… ну, не литературную обработку, хотя и ее тоже, а многократную обкатку в разговорах, заимствовались и выдавались за собственные наблюдения. Но тут Чуковскому все же удалось нас обмануть.
Приходится признать, что в вопросах перевода Шварц не очень компетентен. Роман Пруста (который им и комментаторами упоминается в аграмматичной и архаичной форме: «В поисках за утраченным временем»), например, считает непереводимым и продолжительно о его непереводимости рассуждает (хотя есть у него точное наблюдение о подмене лексического пласта в переводе Франковского, кому и принадлежит это «за» в заголовке), а перевод «Пиквика» Иринархом Введенским считает совершенно гениальным (но тут явно синдром мамы-утки). Кстати, он же употребляет дикую форму названия известного рассказа — «Падение дома Уошеров». Откуда это вообще взялось? Комментаторы тупо повторяют нелепицу, но они вообще странные: рукопись этих дневников называется у них почему-то «подлинником», аллюзия — «аналогией», а самом дневникам приписана «сложная структура».
Хотя ничего сложного в ней, конечно, нет — это просто дневник + автобиография + мемуары + портреты с натуры, размеченные датами. И дай нам бог всем так уметь писать о людях — Шварц старался вытащить из всех своих персонажей, находящихся в нечеловеческих обстоятельствах (после революции, конечно), в первую очередь человеческое. Нечеловечие среды он, кстати, прекрасно сознавал, а потому писал преимущественно о «косном быте», «жизни как прежде», но осознание это прекрасно читается в его дневнике. В то свинское время нужно было очень стараться оставаться человеком. Самому Шварцу, судя по всему, это удалось.

Сколько хочешь крокодилов (Поэтическая серия Сколько хочешь крокодилов by Юрий Коваль
My rating: 5 of 5 stars

Даже не знаю, каким бы у меня было детство, если бы вместо какого-нибудь Михалкова я читал стихи Коваля, потому что они как-то совсем мимо меня прошли (я даже гениального мультика про сундук не видел, как выяснилось). Он, конечно, великий наследник обэриутов и сам собой лирический абсурдист. Как поэт, к тому же, он совершенно бесстрашен – например, не боится оставлять детское (вроде бы) стихотворение без драматической развязки, а уж с моралью там вообще все хорошо.
И да – он совершенно, наивно музыкален.


  

  

  

  


ну и немного культурного фона из адских 80-х

Leave a comment

Filed under just so stories

some additional else

Алла и Игорь на радио в странном формате – с почетным упоминанием Джонатана Коу и его “Карликов смерти

Клуб друзей книг упоминает их же и “Шандарахнутое пианино” Макгуэйна в числе новинок

а вот примечательное о “Бродягах Дхармы” Керуака:

А затем пошла полная банальщина, с увеличивающимся количеством современных слов, типа: “хреновина “, “трахаться “, “дерьмо ” и тому подобное, от которых тошнит в действительности и не хочется встречать этого в книгах, последние 90 страниц прочитала по диагонали.

и если вы уже подумали, что это сказано о переводе “того, который”, то нет – это о версии Умки, что на глаза мне попалось случайно. так что дело, как видим, часто бывает не в переводчиках, а в читателях


Leave a comment

Filed under just so stories, talking animals

recreation time

Дневник (2 т.)Дневник by Korney Chukovsky
My rating: 5 of 5 stars

https://dodo-space.ru/lobster/2017-06…

[написал тут эксклюзив для Голоса Омара]

Невполнѣ достовѣрный портретъ молодого ПушкинаНевполнѣ достовѣрный портретъ молодого Пушкина by Михаил Сапего
My rating: 5 of 5 stars

Очень смешная книжка, но рассказывать о ней подробнее будет неспортивно, потому что можно испортить впечатление.

HerHer by Lawrence Ferlinghetti
My rating: 5 of 5 stars

Битницко-сюрреалистический роман (с упором на сюрреализм). Ожившие картины Де Кирико, Дали и Эрнста, очень европейский текст, наглядная иллюстрация связи между «потерянным» и «битым» поколениями, роман безвременья. И весьма ироничный — а ирония и самоирония, мы понимаем, у битников никогда не была сильным местом. Это роман в первую очередь художника, роман парижский (с краткой экскурсией в Рим) — а конкретнее роман Левого берега.
Покончим с восторженным бульканьем, немного компаративистики. Если вдруг кому-то было интересно поискать литературный первоисточник для текстов Саши Соколова, то вот он. Я не к тому, что Соколов списывал у Ферлингетти, но духовная, методологическая и стилистическая связь между «Ею» и его романами — вот она. Поэзии в нем больше, чем прозы, если это и «поток сознания», то высокодисциплинированный, а не вот это вот «take a word, any word». Бриллиант, в общем.

A Coney Island of the MindA Coney Island of the Mind by Lawrence Ferlinghetti
My rating: 5 of 5 stars

Я и забыл, до чего он прекрасен, а сейчас перечитал — и все как наяву. Читать, конечно, лучше вслух. Идеальное лирическое высказывание, и как-то все же надо восполнить этот досадный, но не удивительный пробел в том, что этого сборника не существует на русском полностью.
Да, индекс первых строк там не нужен. Скорее будет полезен индекс последних.

Starting from San FranciscoStarting from San Francisco by Lawrence Ferlinghetti
My rating: 5 of 5 stars

Более гимнические и мантрические тексты, скорее предназначенные для чтения вслух с эстрады. Несмотря на заявления на обложке, лирики тут меньше — скорее политика и манифесты. Но все равно.

Time of Useful Consciousness: Limited EditionTime of Useful Consciousness: Limited Edition by Lawrence Ferlinghetti
My rating: 5 of 5 stars

Импрессионистская и экспрессионистская панорама мифологической и культурно-стереотипизированной Америки, отнюдь не «поток сознания», конечно, как об этом сообщается на обложке: это тоже очень дисциплинированный наброс, полив, очень эмоциональный, с узнаваемыми и любимыми деталями. Такое пособие по Американе как она есть.
Методологически это Дос-Пассосов монтаж и коллаж, где между строк задается вопрос: куда же подевалась эта мифоАмерика, которую мы так любим (в канон теперь включены и битники, кстати). А в самих строках — ответ: никуда, она по-прежнему здесь, нужно только прищуриться с любовью и хорошенько рассмотреть. Любовь вообще тут не случайное слово. «Время полезного сознания» — это очередная (и довольно свежая, 2012-го года) разновидность «Братской ГЭС» по Америке, с одной лишь разницей: в русско-советской традиции поэм о любви к родине кот наплакал (разве что «За далью даль»), а в Штатах и ненулевое количество (и практически на все в тексте этой Ферлингетти так или иначе ссылается, отчего «ВПС» превращается в занимательный гипертекст). Так вот, о любви к родине. У Ферлингетти она не прокламируемая, не идеологизированная — она вполне мучительна и критична, нынешнюю Америку-то поругать — милое дело.
Но в этом и ответ на (незаданный) вопрос, почему нет такого на русском. Твардовский и Евтушенко, как бы мы к ним ни относились, судя по всему, по-настоящему любили этот уродский имперский конструкт под названием СССР. Ругать-то не слишком ругали, но — любили. А нынешнюю геополитическую ебанину любить невозможно. Вот никто и не любит. Любили бы — писали бы талантливые поэмы. А их нет. И никто не ищет ни героев, ни культурных символов (ну не считать же таковыми всерьез тех картонных буратин, которых пытается сейчас насадить власть).
А все почему? А все потому, что «национальная идея» США на самом деле — т.н. «американская мечта», она проросла из «корней травы», а не насадилась сверху, как газон. У русских (в широком смысле) такой мечты никогда не было, если не считать конкретную и материальную мечту крепостных о «земле и воле». Она вроде бы похожа на «американскую», но не совсем. «Земля и воля» и были в этом смысле последним источником вдохновения для поэзии. А теперь и мечты-то нет, разве что — сбросить эту ебаную власть нахуй. Да и то сильно не у всех, потому что значительная часть населения готова целоваться с нею взасос. В Штатах же, как видим, даже в 2012 году «национальная идея» способна вдохновлять собой поэзию, ибо на что же еще она годится?


  

  

  

  


новости славянской эстрады. не знаю, как кому, а по-моему блюз на стихи Шевченко – это достойно

Leave a comment

Filed under just so stories

anthem and them

великие начала

еще одна рецензия на “Край навылет

пополнение в Баре Тома Пинчона

продается последняя пишущая машинка Керуака. начальная цена 22500


но поговорить сегодня я хотел даже не об этом. в родном городе со вчерашнего дня власти пытаются выдать за новый гимн города вот эту беспримесную хуйню:

понятно, что общественность не могла остаться в стороне. среди соискателей на гимн вот такие номинанты:

тут бы все хорошо, если б не адский советско-имперский джингоистский текст, следующий за первым куплетом. еще два кандидата:

но по степени народной любви на первом месте пока вот этот, от Ивана Панфилова:


ну и раз мы об этом заговорили, другие новости ДВ-музыки:

но даже не это главное – а главное то, что Маркус сегодня выпустил свой миниальбом:

Leave a comment

Filed under just so stories, pyncholalia, talking animals

rewind and unwind

Downstream from Trout Fishing in America: A Memoir of Richard BrautiganDownstream from Trout Fishing in America: A Memoir of Richard Brautigan by Keith Abbott
My rating: 5 of 5 stars

После биографии Хьёртсберга книжку Кита Эбботта в 170 страниц, казалось бы, можно и не читать, но думать так было б ошибкой. Она, конечно, фигурирует в источниках у Хьёртсберга, и наш эпический биограф кое-что из нее взял, но — далеко не все анекдоты о Бротигане, пусть и не такие обстоятельные. И предстает он в них, конечно, отнюдь не котиком (Хьёртсберг как основательный биограф старался сдерживаться, Эбботту это не нужно, у него просто мемуары).
Главное в ней — это взгляд на эпоху глазами человека, который ее пережил: я говорю главным образом о хиппейском Сан-Франциско середины 60-х — о той эпохе, которая обрела в нашем сознании прямо-таки мифические масштабы. Этот портрет периода, по необходимости обрывочный, конечно, в очередной раз бесценен: «лето любви» еще не наступило, вся романтика еще не обесценилась, пока у нас — плавная мутация бит-сцены 50-х. Автор наш вполне справедливо обращает внимание на патриотизм и политический консерватизм прото-хиппи и их любовь к (метафизической, впрочем) Америке — радикализовались-то они уже потом и далеко не все (мы же не забываем, что сексистские и фашистские коммуны тоже возникали, Мэнсон — отнюдь не паршивая овца в волосатой семейке, pun intended). Ну и 1967 год многое поменял: пресса прознала про «детей цветов», на Хейт-Эшбери ломанулся средний класс, и все заверте… Идеалам, уж какие ни были они, настал пиздец.
А заканчивается все неожиданно — блистательным, хоть и небольшим, литературоведческим очерком о стиле и тематике некоторых романов Бротигана (преимущественно ранних, поздние, по собственному признанию Эбботта, ему не нравятся — по-моему, зря он так, но хотя бы честно предупредил).

Царь-оборванец и секрет счастья (Коffейное чтиво)Царь-оборванец и секрет счастья by Joel Ben Izzy
My rating: 5 of 5 stars

Хороший «роман личного опыта» (я б не стал так уж прямо определять его как «автобиографический») — ну и заодно, конечно, проповедь в легкой форме. Жанр «поделиться ценным благоприобретенным» вполне продуктивен, и ценность его зависит в первую очередь от того, насколько значимо приобретенное знание для приподнятия души читателя (в диапазоне от Льитераса до Баха) и насколько живо и талантливо это изложено, потому что, будем честны, что-то новое изобрести на дороге человеческой трансцендеции нашим современникам довольно сложно. У Бена-Иззи это еще и местами смешно — и очень по-еврейски, само собой.


  

  

  

  


Leave a comment

Filed under just so stories